Юлия Никулина – Позывной "Везунчик" (страница 3)
– Что с тобой, Танюша? Что ты там высматриваешь? – обняв девушку за плечи, спросил он.
– Там кто-то ходит. Я видела человека вон за тем деревом. Он стоял и смотрел на меня. Мне стало так страшно, Алеша. Мне вообще каждый день, каждую минуточку страшно. Страшно, что идёт война. Страшно, что ты завтра уезжаешь. Что папа на фронте. Я почтальоншу боюсь, вдруг похоронку принесет. И ещё страшно, что столько людей гибнет на этой проклятой войне. Каждый день в госпитале похоронки оформляем. А раненых везут и везут. Порой целый день плачу. Работаю и плачу. Слезы сами катятся. Иван Савелич, главный наш, ругается, грозится выгнать, а я не могу перестать. Ты уедешь, и я совсем одна останусь. Понимаешь?
Он понимал. Ему тоже было страшно, но он старался гнать от себя эти мысли. «Кто если не мы?» – спросил его отец, уезжая в Испанию. Он на всю жизнь запомнил эти слова. Теперь пришла его очередь. Кто если не он? Они долго стояли у окна, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Скупое осеннее солнце на несколько минут выглянуло из-за облаков, осветило верхушки кленов, словно позолотило их. Тонкий лучик скользнул по окну и скрылся среди старых яблонь. Война, фронт все вдруг отошло куда-то далеко-далеко. Остались только светящиеся в сумерках глаза, кольца русых волос, да тонкая девичья рука на его плече.
Взглянув ещё раз в подсвеченное скудным осенним солнцем окно, Леховцев усмехнулся. Ну, вот. Есть теперь нужная кнопочка, есть куда давить. Девчонка эта все ему выложит, нужно только подождать. Отойдя от служившего ему укрытием дерева, он сделал несколько шагов и растворился среди утративших листву деревьев. Сейчас у него есть пара неотложных дел, но на вокзал вечером он успеет.
Эшелон отходил поздно вечером, почти ночью, и проводить их пришла только давняя знакомая Василия. Нервно теребя в руках маленькую сумочку, она, то оглаживала его новенькую форму, то утирала набегающие на глаза слезы. Глядя на нее, Алексей подумал, что если бы Таня пришла проводить его на фронт, он бы гордо держал её под руку и не позволил бы плакать. Еще немного погодя подошла бывшая соседка по коммунальной квартире. Приехав в Москву из Саранска, он, отец и бабушка несколько месяцев жили на Моховой. Там и сдружились с тетей Шурой, её мужем и детьми.
–Вы уж, мальчики, берегите себя, – в который раз просила она молодых летчиков – Знаю, знаю, война кругом. Но все равно, берегите. И парашюты берите обязательно.
– Теть Шур, ну что вы опять, – сконфуженно произнес Алексей. – Все хорошо будет. Не беспокойтесь.
– Как не беспокоиться, Алешенька? Отец с завода почти не выходит, старшенький Коля с первого дня воюет, а писем от него нет и нет. Галя в санитарный эшелон записалась. Ты вот теперь уезжаешь. Одни мы с Митенькой остаемся. Я не говорила тебе, он ведь с Пашкой соседским на фронт бежать хотел. Уже и продукты в наволочку спрятал. Да Зинаида, Пашкина мать, узнала, всыпала обоим. Где это видано, дите десяти лет и на фронт.
– Хороший пацан, – подмигнув Алексею, сказал Василий. Но на фронт и правда рановато. Скажите ему, теть Шур, чтобы после уроков в госпиталь с Пашкой шел. Там им найдется работа. Письма будут писать, нянечкам помогать.
– И то, правда. Я и сама, Васенька, хотела в госпиталь на работу устроиться. Кому моя библиотека теперь нужна.
– Правильно, теть Шур. А за нас с Лешкой не беспокойтесь. Будем бить фашистских гадов изо всех сил.
– Будете, конечно, будете. Но только все равно страшно. Не за себя. За детей, за вас. И немец окаянный все прет и прет. Люди говорят, до Москвы уж почти дошел.
– Кто говорит? Гады всякие говорят. А вы, не слушайте. Москву не отдадим, это я вам точно говорю.
Василий ещё о чем – то говорил с обеими женщинами, но Алексей уже не слушал. Отойдя в сторону, он пристально вглядывался в полную суеты темноту. Где-то пыхтел окутанный паром паровоз, слышались крики обходчиков, приглушенный смех. Кто-то плакал тоненько подвывая. С неба срывался мелкий холодный дождь. Он, то затихал, то с новой силой обрушивался на людскую толпу. Но люди, казалось, не замечали его. Каждый был занят своим делом. Зная, что Таня не может прийти проводить его, Алексей все же надеялся увидеть её в людской толпе. Но вместо неё увидел Леховцева. Невольно вздрогнув, он машинально сделал шаг назад.
– Что, младший лейтенант, не ждал? Жаль не удалось мне тебя прищучить, но это дело времени. Поедешь туда, где тайга без конца и без края. Дай только время. Я твое дворянское нутро насквозь вижу. Так, где ты орден спрятал, может, все же расскажешь, очистишь так сказать, душу?
– Не понимаю о чем вы, товарищ капитан – едва сдерживая рвущуюся наружу ненависть, ответил Алексей. – И никакого дворянского нутра у меня нет. Мой отец рабочим был, мама сестрой милосердия. Бабушка из крестьян. Других родственников нет. И про орден, о котором вы говорите, я ничего не знаю. Отцовские награды вы видели, а других орденов у меня нет.
– Знаешь ведь, Везунов, о чем я, знаешь, но вид делаешь, что не понимаешь. И про орден знаешь, чую, что знаешь. Но, ничего. Я на Танечку твою надавлю. Может она что расскажет.
Красный туман заволок глаза, стало трудно дышать.
– Если ты, мразь, Татьяну хоть пальцем тронешь, убью. И плевать что потом.
– Не спеши, младший лейтенант, – усмехнувшись, ответил Леховцев. – Повезло тебе, что на фронт едешь. Но особо не радуйся. Времени на размышление месяц даю. А не принесет мне Танечка орден, загремит по 58.
Заметив, как изменилось лицо Алексея, Леховцев усмехнулся. – Вот видишь, младший лейтенант, ты уже не спрашиваешь, о каком ордене идет речь. И так понятно, что рано или поздно я получу его. Надавлю на рычажок, Танечка и расскажет, где ты его прячешь.
–Таня ничего не знает ни о каком ордене. Я тоже не понимаю, о чем вы говорите, товарищ капитан. Может, спутали меня с кем?
– Хитер ты, Везунов. Но я хитрее. Месяц. Ровно месяц тебе даю. Нелегко, ох нелегко красавицам таким на зоне. В Сибирь матушку ее отправлю, если жива, конечно, останется. Ты, подумай, стоит оно того?
– Я тебя, капитан, голыми руками задушу, – едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в ненавистное лицо, тихо произнес в ответ Алексей. – Девушку не тронь, она ничего не знает. Отдам я тебе этот орден.
Со стороны могло показаться, что в вокзальной ночной сутолоке разговаривают два товарища. Но наэлектризованное взаимной ненавистью пространство заставляло людей огибать невидимый круг, в котором сошлись эти двое. В какой-то момент Алексею показалось, что он видит пробегающие между ними искры, но нет, это свет фонаря обходчика отразился от пуговиц на шинели Леховцева. Вокруг шумело людское море, но он видел только ненавистное лицо с тонкой ниточкой усов над верхней губой. Он бы, наверное, сошелся с ним в рукопашной прямо здесь, на темном перроне, но громкий крик «по вагонам» заставил резко отступить в сторону.
– Тронешь ее, не видать тебе ордена как своих ушей, капитан, – наклонившись к самому уху Леховцева, произнес Алексей. Она все равно ничего не знает, а ты без меня не найдешь, хоть по кирпичику, по досточке дом разберешь. Так что придется меня обождать. Если, конечно, жив останусь.
– Останешься, – осклабившись, ответил Леховцев. – В твоих интересах, Везунов живым остаться. Ну, а через месяц увидимся, дело то твое не закрыто, только приостановлено. Повезло тебе на этот раз, Везунов. Но я уж постараюсь, чтобы ненадолго. Хотя, если что накопаю, не доехав до места назначения, обратно поедешь.
Повернувшись, Леховцев направился к выходу из вокзала. Вся эта фронтовая суета действовала ему на нервы. Темные улицы нагоняли тоску. Можно было, конечно, отправиться в «Националь», один из трех не закрытых пока ресторанов, но работы в последнее время было столько, что он даже ночевать порой оставался в кабинете. Сегодня же он решил устроить себе маленький праздник. Что ни говори, а орден совсем скоро будет у него. И в ту же секунду он вновь усомнился в правильности происходящего. Что если это не тот Везунов? Что если про орден тот сказал просто так, чтобы отвести беду от девчонки? Нет. Этого не может быть. Проведена гигантская работа. Он даже нашел в Сиблаге того самого доктора который работал с матерью Везунова Еленой Уваровой! И старик подтвердил, что орден был, что он сам его видел! И в то же время полной уверенности, что Елена Уварова была матерью именно этого Алексея Везунова, у Леховцева не было. Везуновых в Саранске было чуть меньше чем Ивановых. Но все же внутренняя уверенность, что он на правильном пути жила в нем с тех самых пор, как он впервые увидел этого учлета. Отличался он от других учеников летной школы. Неуловимо, но отличался. И ему, потомку князей Басаргиных было хорошо видно это отличие. Задумавшись, Леховцев чуть было не прошел мимо черной «эмки». Холодный, сырой ветер пробирал насквозь, и, очутившись внутри автомобиля, он позволил себе расслабленно посидеть пару минут. Сегодня он устроит себе меленький праздник. Дома есть бутылка хорошего коньяка, виноград и вяленое мясо, переданные с оказией из Армении, а еще настоящий французский шоколад. К сладкому он был равнодушен. Шоколад покупал для жившей в соседней квартире Наденьки Берзиной. Муж Наденьки, уехавший еще перед войной к родителям в Минск, затерялся где-то в Белорусских лесах. Оставшаяся дома Наденька погоревала с недельку и, решив, что война войной, а жизнь продолжается, устроилась с помощью Леховцева на работу в столовую второго управления. Но никакого праздника у него в тот вечер так и не получилось. Напротив. Случилось то, о чем он боялся даже думать. Тяжелая авиационная бомба пробив пять этажей дома, уничтожила его квартиру и ту часть коллекции, которую он не успел отправить к отцу в Энск. Застыв в оцепенении, он смотрел на всполохи огня, суетящихся пожарных, на отъезжавшие кареты скорой помощи, и не мог заставить себя подойти к тому, что еще утром было его домом, его крепостью. В голове словно образовался вакуум, все мысли улетучились и только у виска стучал маленький молоточек, выстукивал о том, что все еще поправимо, что уничтожена не самая важная часть коллекции. То, что пропало можно восполнить, не сразу, но можно. И он завтра же займется этим. А сегодня нужно выяснить, не осталось ли чего из вещей и проследить за работой спасательной команды. Вдруг все же что-то уцелело?