Юлия Николаева – Там медведи. Роман о когнитивных искажениях (страница 4)

– Видела сегодня у школы, на площади топтался.

– Да ну! Он с тобой разговаривал? Чего ему надо было?, – папин голос сразу напрягся.

– Да ну-у, пап, он далеко стоял. Он с теткой, которая семечками торгует, разговаривал.

– Американский шпион, как пить дать! Я его сразу раскусила, – Бабаня злобно потрясла кулаком с тряпкой и полезла за сахаром.

Маша вспомнила, что Бабаню она и правда тоже видела на площади. Неужели Бабаня его заметила?

Машиной матери никогда не удавалось Бабаню подловить, в маразме та или просто прикидывается. А уж она-то как этого хотела, разговоры заводила что твоя Лиса Патрикеевна: «Анна Васильевна, Анна Васильевна, а что Вы думаете насчет того да этого».

Бабаня злобно зыркала на нее, если вообще смотрела, махала тряпкой да ворчала себе под нос что-то смутно ругательное. Разочарованная мать переключалась на Папаню и дело частенько заканчивалось скандалом. Все привыкли.

Папаня говорил, что матери надо спускать пар и иногда даже ходил «мириться» к ее родителям. А Маше казалось, что это у них такие танцы – типа как в старом итальянском кино, она по телевизору видела. Только мама посуду не била, как в кино – не напасешься.

Засыпая, Маша думала о том, что же именно отца напрягло – что мужичок пытался что-то разузнать или что он мог приставать к Маше? Если отец думает, что к ней может пристать взрослый мужчина, значит, она выглядит взрослой? Интересно, папа считает ее красивой? Он никогда не говорил ничего о ее внешности.

А если она думает об этом, значит, она хочет нравиться мужчинам? Или ей понравился этот мужчина? Может, это любовь с первого взгляда и завтра он будет ждать ее у школы, как бы ненароком, чтобы спросить у нее, как пройти куда-нибудь?

А куда ему может быть надо пройти в Квакшине-то?, – безразличная к лирике реальность резко охолонила Машины фантазии, словно ненароком ливануло за шиворот с крыши талой апрельской воды. – да и с чего бы ему на тебя западать?

Если кино снимать, ему, наверное, в ДК надо, а оно прямо на площади, мимо не пройдешь.

А может, я подхожу на главную роль?, – не унималась уже задремывающая фантазия.

А вдруг он маньяк?!

Маша испугалась и мысли вдруг запрыгали, как вспугнутые лягушата. Ей подумалось, что смотрел он на нее как-то пристально и наверняка запоминал. А что, если он ее выбрал своей жертвой?

Даже во сне Маша никак не могла решить, звезда она или жертва, поэтому получился сон-блокбастер: коварный маньяк-режиссер уговаривает Машу стать звездой его нового фильма, и вот когда уже Маша соглашается и приходит в ДК, чтобы сниматься обнаженной в первой сцене, влетает разъяренный папаня… а, нет, она же голая, не папаня. Влетает Тёма Бобров, тоже очень разъяренный и отвлекается на нее (она же голая), и упускает бандита. Тот все-таки довольно симпатичный и Маша кричит Теме «не трогай его, не трогай», а Бобров ревнует ужасно и гонится за маньяком, но Маша такая голая, что он отвлекается (он и так все время отвлекается) и тут же предлагает ей выйти за него замуж, а Маша смеется и просит принести что-нибудь одеться, а то они всю ее одежду затоптали, Бобров приносит занавес от театра, и тут все-таки влетает разъяренный папа и начинает …почему-то на Машу кричать, зачем она пришла к этому маньяку, и что она опозорила Бабулю и что маме все говорят, что у нее дочь гулящая, и что она такая красивая-красивая и должна себя очень беречь и он ей не разрешает с мужчинами вообще встречаться и сдаст ее в женский монастырь, благо, один есть неподалеку. А тут прибегает маньяк-режиссер обратно (он дорогущую камеру забыл потому что) и говорит, что Маша – звезда, алмаз неограненный, и что отец должен отпустить ее сниматься в Голливуд, а потом он еще рыдает, потому что камера треснула и фильм загублен и никогда им не стать звездами Голливуда в Квакшине этом. А потом Маша оглядывается и видит Николеньку, который все это в уголочке рисует и внезапно во сне Машу охватывает радостное предчувствие, что шедевр все-таки получится. Только это будет Николенькина картина, и она прославится в веках и будет висеть в Третьяковке.

Маша просыпается с улыбкой, и в Квакшине начинается новый день.

Кража с подробностями

– И весь мир будет знать Михаила Борисовича ЕрмИловича, – сказал ведущий и с громким хрустом разлетевшегося об экран пульта передача завершилась.

Ермилыч трясся, как будто плакал, правда, в основном, от злости. Его лицо на глазах приобретало оттенок Пино Гриджио.

Уж как ему понравилось то интервью, как приятно было рассказывать о своих фермах (он грузил ведущего без малого четыре часа, все повырезали, конечно, но все равно приятно), и вот, размякший и разболтавшийся он анонсировал – таки свои секретные разработки.

– Которых теперь нет, – заорал Ермилыч и вдруг задышал размеренно и спокойно: взял себя в руки. Лицо медленно возвращалось к привычному оттенку розе.

Его собеседник обреченно кивнул.

– Итак, Дмитрий Сергеевич, что у нас есть?, – Ермилыч начал загибать пальцы перед носом собеседника:, – за день до презентации из Вашего кабинета пропадает установка, – собеседник вздыхает и кивает.

– На следующее утро на месте установки обнаруживается микроволновка, перевязанная красной ленточкой.

– Подарок на день рождения, – стонет собеседник, – поэтому без коробки.

– Без коробки, именно!, – оживляется Ермилыч

Кивок.

– Предположительно, в коробку от новой микроволновки положили установку и унесли.

Кивок и что-то похожее на всхлип.

– Вопрос!, – толстый ермилычев палец уткнулся в пиджак собеседника., – Хм… неплохой такой пиджак, – Михаил Борисович с интересом пощупал ткань, определяя на глаз ценовую категорию собеседника., – а сколько я тебе плачу?, – поднял он глаза на начальника лаборатории.

Начальник лаборатории начал быстро ужиматься внутри пиджака, как будто глотнул из бутылочки с надписью «выпей меня». Еще немного, и для беседы с ним придется буквально заглядывать в пиджак и кричать в воронку ворота «заяц, ты меня слышишь? Ну, заяц, погоди». Ну или что-то другое кричать и слушать эхо. Из бездн пиджака раздался неразборчивый писк.

– Да ладно, ладно, – Ермилыч похлопал по пиджаку (ну правда же хорошая ткань), проехали, – и развалился на толстокожем диване каретной стяжки, где пуговицы были размером с кофейные блюдца.

Но смотрелось это хорошо, потому что сам диван был таких размеров, как будто ты в бинокль не с той стороны на него смотришь. А еще он был непроглядно черный и у начальника лаборатории вызывал неприятные ассоциации с гробом. Групповым.

– Кто же это мог быть?!, – вернулся Ермилыч к теме разговора.

Дмитрий Сергеевич вздохнул, обреченно кивнул и немножко всхлипнул перед тем, как ответить:

– Они пришли всем коллективом сделать мне сюрприз. Все суетились, бегали по кабинету, распаковывали микроволновку, накрывали стол. Сгрузили в коробку из-под микроволновки, как сказала Тоня, «старую страшную машинку» и унесли на мусорку. Или отдали охраннику, у него подсобка со всяким барахлом. Или отдали кому-то в гараж или на дачу, но никто не признается. А сторож говорит, что сунули куда-то в лаборатории, «там же гарантия 2 недели, как можно без коробки, я бы не взял».

– Искали коробку?

– Искали везде, все перетрясли, нет коробки.

– Что показывают камеры?

– Камеры показывают, что куча народу с коробками подходящих размеров шастают по лаборатории и территории без конца, и нужно найти и проверить трек каждой коробки. В тот день из-за презентации грузили огромное количество коробок с выставочным оборудованием. И вывезли, – беспомощно развел руками начальник лаборатории.

– А камеры в твоем кабинете?

– Они их отключили, – шепчет вконец раздавленный Дмитрий Сергеевич, – сюрприз же.

– О как!, – оживляется Ермилыч и радостно потирает руки.

Обескураженный и пристыженный, но обнадеженный переменой тона собеседник начинает понемножку возвращаться в пиджаковые размеры. Он чувствует, что начальственный гнев утёк в какие-то иные трубы и, кажется, ему не крышка.

– Дмитрий Сергеич!, – торжественно начинает Ермилович

– Я могу всех уволить за халатность!, – перебивает начальник лаборатории.

Получается несколько визгливо.

– Ни в коем случае. Работа проделана изнутри!, – вновь начальственные пальцы загибаются прямо у шеи собеседника, но уже нестрашно: апофеоз пройден, катарсис достигнут, и в воздухе ощущается деятельное предвкушение.

Хотя у Ермилыча перепады настроения как разгон у Черной молнии, спохватывается про себя собеседник и медленно втягивается вместе с шеей назад в спасительный пиджак.

– Какая тонкая работа! В день презентации! Камеры выключены! Переполох! … Кто назначил презентацию на день вашего рождения?

– Вы….

– Хм… А кто выбрал подарком микроволновку? Дурацкий подарок же в кабинет начальника!

– Я.. сам просил. Меня спросил, что мне подарить, я и сказал. Работы много, сходить поесть некогда.

Мозг у Ермилыча работал отлично: передача была записана 10 февраля и вышла в эфир 15 марта. Кто-то смотрел, кто-то понял, кто-то решился на риск. И у этого кого-то получилось. Но у них было очень мало времени, значит, «крот» в лаборатории сидел давно и сейчас еще сидит.

– Никого не нанимать, никого не увольнять, анкеты со всех сотрудников собрать, бланк тебе пришлют. Сидеть тише воды, ниже травы. И воспроизводить! Когда сделаешь второй прототип?