Юлия Михалева – Невидимые. Банды старой России (страница 17)

– Принеси-ка мне адрес-календарь.

– Один момент, сударь.

Пролистав справочник, Бирюлев выписал красивым почерком адреса, и, не откладывая в долгий ящик, отправился с визитами.

День опять стоял жаркий, и он подозвал извозчика, чтобы избежать утомительной прогулки.

Полковник жил буквально через несколько кварталов, в довольно оживленном, хоть и чистом районе. Доехав, репортер сверил номера домов со своей запиской и устремился к массивному кирпичному зданию. Сначала надо выяснить, не осталось ли у погибшего родственников. Может быть, они смогут чем поделиться?

Постучав в дверь, Бирюлев замер в ожидании. Однако не прошло и пары минут, как выглянул… Червинский, одетый в гражданское.

Удивились оба. Первым заговорил сыщик:

– Как вы нашли меня здесь, Бирюлев?

– По адрес-календарю, – совершенно искренне ответил репортер.

– Так вы с самого начала пронюхали? Что ж, можете написать и об этом. Напишите, я даже буду вам благодарен! Вы избавите меня от ваших невидимых, и я, наконец-то, отдохну.

– И в мыслях не имею, – из чистого противоречия возразил Бирюлев, не понимая, что к чему.

– Что вам нужно?

– Узнать о последних днях полковника. Мы решили рассказать подробности о каждой жертве.

– Думайте обо мне все, что хотите, но мне в самом деле известно не больше вашего, – устало заметил Червинский.

Он вышел на крыльцо, присел на ступеньку и закурил. Бирюлев не сменил положения и теперь возвышался над сыщиком – что вполне устраивало.

– Единственное, за что можно было зацепиться – это странные следы. Рассыпали муку – видимо, дядя, в отличие от остальных, сопротивлялся. Однако после того, как тут потопталась толпа, я больше не уверен, что те отпечатки оставили преступники.

Дядя? Репортер, наконец, уяснил связь.

– Что за следы?

– Эх… Да такого просто быть не может. Мне, очевидно, показалось, либо их повредили… Либо, что более вероятно, я чего-то не понимаю… – Червинский словно разговаривал сам с собой.

– Я тоже видел следы, – солгал Бирюлев.

– Где? В каком доме? – оживился сыщик.

– У господина Коховского.

– Как они выглядели?

Бирюлев задумался, представляя темный коридор Старого Леха.

– Отпечатки в пыли.

– А мы пропустили. Где же вы их нашли?

– На втором этаже, у спальни. С краю, – убедительно уточнил Бирюлев.

– Я и впрямь сойду с ума! – с тоской сообщил Червинский. – А они… не показались странными? Что они вам напомнили?

– А вам?

Сыщик посмотрел Бирюлеву в глаза, очевидно, размышляя о чем-то, но вслух произнести не решился.

Вместо того он предложил:

– Не хотите зайти?

– Да за что вы нас держите тут, как скот? – причитала крестьянка, встав аккурат напротив стенного оконца. Оно, однако, и не думало открываться. – За что мы так маемся, без вины виноватые?

– Какой сегодня день? – спросила Матрена у маленькой рыжей воровки. Ее привели только вчера – в датах еще не запуталась.

– Воскресный. Десятое, июня месяца.

Прачка покачала головой.

– Ровно неделя прошла.

С тех пор ее вызвали лишь однажды. Спрашивали об убийстве, суля каторгу, а то и повешение. Про дочь, конечно, слушать не стали. А потом вернули – и забыли.

Обычное дело, по словам постояльцев.

– Вот в баню бы, – мечтательно вздохнула Матрена, расчесывая до крови искусанные клопами ноги.

– Ишь, чего захотела, – расхохотался одноглазый.

Пока наружу вышло лишь четверо. Трое – чтобы отправиться в тюрьму и исправительный дом, а вот про последнего говорили, что на волю.

Каждый раз, когда кого-то звали, Матрена вцеплялась в него мертвой хваткой и просила передать весточку детям. Как правило, ее отпихивали. Но кто-то и соглашался – но только те возвращались обратно.

Выпущенный же не сказал ни да, ни нет. Оставалось надеяться, что на радостях он подобрел и поспешил исполнить волю случайной соседки… Только, по правде, Матрена ни на миг в это не верила. Наверняка счастливчик вовсю хлестал горькую – праздновал избавление, забыв обитателей хлева.

– Угомонись, Татьяна. Не голоси, – попросила Матрена. – Толку с того?

Как оказалось, вовремя вступила. Только крестьянка сделала шаг от двери, чтобы дать отповедь – как та отворилась. Не отклонись она – так зашибли бы. Отойдя подальше, баба тут же передумала спорить.

В хлев бросили очередного – плюгавого, крючконосого, в штопанной засаленной поддевке.

Потирая ушибленное колено, он проковылял к стене, сев рядом с Матреной.

– Э-эх… Проклятущие! – опомнившись, погрозил двери кулаком.

Соседи хмыкнули.

– И ведь не сделал же ничего! На ровном месте схватили – да и приперли сюда!

– Как и все. Да, как и все, – повторила любимую присказку крестьянка.

– Я мимо проходил! Гляжу – дверь открыта. Я и вошел. Отчего не войти?

– Спер что?

– Да когда бы? Оглядеться не успел – как эти за мной следом вломились и сюда привели.

– Ой ли? – недоверчиво усмехнулся одноглазый.

– Да ей-богу! Только наверх забрался. А там прямо в коридоре – висельник! Из крыши прямо свисает! Ну, так я малость и растерялся. А тут – они.

– Грех какой, – осенила себя крестом крестьянка. – Все-то баре шуткуют, жизнь им не мила.

– Не. Легаши сказали – он не сам. Невидимки, говорят, – объяснил новый. – Те, что богатеев старых потрошат.

– Невидимки? – взвилась Матрена. – Да точно ли?

– Верно-верно. Этот, висельник-то, тоже всякий хлам у себя держал. А то что б я к нему пошел?

– Ох…

Матрена тоже перекрестилась, произнося про себя слова не молитвы о погибшей душе, но благодарности. Ну, сейчас-то тюремщики должны понять, что она не убивала Старого Леха. Может, теперь про нее все-таки вспомнят – и, если не выпустят, так хотя бы наказание определят?

Елена не представляла, сколько дней провела в заточении.

Иногда деревянная крышка колодца поднималась, и она видела небо – свет или тьму. И все. Явно недостаточно, чтобы сутки считать.