Юлия Машинина – Архив безумия (страница 5)
И теперь, глядя на безумные схемы Волгина, он с ужасом осознавал: а что, если этот монстр был прав?
Как было бы здорово. Словно тяжелый, грязный ком с плесенью, вынуть из груди всю эту боль. Не прожить ее, не примириться – а именно выжечь. Калёным железом. До чистого, стерильного пепла.
Стереть память о материнской улыбке, которая теперь причиняла боль. Удалить навсегда образ жены, уходящей к другому, более живому человеку. Выскоблить до розовой, новой кожи все эти шрамы, оставленные жизнью.
Начать с чистого листа. Быть не Кириллом Одинцовым – несчастным, одиноким, вечно ноющей архивной крысой. А кем-то другим. Никем. Пустым сосудом, который ничего не чувствует. Которому не больно.
Волгин предлагал не пытку. Он предлагал освобождение. Жестокое, радикальное, но окончательное. Избавление от самого себя. От своего жалкого, неудачного «Я».
И эта мысль, чудовищная и предательская, вдруг показалась Кириллу самой разумной и прекрасной из всех, что приходили ему в голову. Он смотрел на протертое кресло Демиурга, и ему вдруг страстно захотелось сесть в него. Не как исследователь. А как пациент. Довериться этой безумной логике. Пройти этот путь. Пройти через боль распада к тихому, безмятежному ничто.
Он устал быть собой. Он более всего на свете хотел забыть. И здесь, в этом кабинете, ему указали путь.
Это было страшно. Но надежда, которую он здесь увидел, была страшнее любого страха.
Мысль ударила, как током. Она была такой простой, такой очевидной, что он даже задержал дыхание.
Профессор Волгин.
Он же не просто мучил пациентов. Он исследовал. У него был метод. Четкий, выверенный, описанный в этих самых тетрадях, которые сейчас лежали в столе. Он не действовал вслепую. Каждая процедура, каждый «сеанс» были частью грандиозного эксперимента по препарированию человеческой души.
И если метод существует… если он работает… то почему бы не использовать его? Не как жертва, отданная в руки безумца. А как последователь. Как ученик, применяющий учение Учителя на себе.
Сердце Кирилла заколотилось уже не от страха, а от жгучего, запретного азарта. Он рванулся к столу, торопливо, почти с молитвенным трепетом, начал рыться в ящиках. Его пальцы, обычно такие осторожные с чужими документами, теперь лихорадочно перебирали папки, не обращая внимания на пыль и паутину.
И он нашел. Не в ящике, а в потайном отделении под столешницей, которое открылось с тихим щелчком. Не тетрадь. Не дневник. Инструкцию.
Несколько листов бумаги, испещренных тем же каллиграфическим почерком. Заголовок гласил:
Это был не философский трактат. Это было руководство к действию. Сухое, техническое, с перечнем процедур, временными интервалами, дозировками (рядом с названиями препаратов стояли вопросительные знаки, но были расписаны альтернативные методы – лишение сна, сенсорная депривация, аудиовоздействие).
Волгин все продумал. Он создал систему, которую теоретически мог применить кто угодно с достаточной силой воли и… одержимостью. Систему стирания личности.
Кирилл читал, и его глаза горели. Вот оно. Путь к очищению. Не метафорический, а самый что ни на есть практический.
Он уже здесь. В этом идеальном вакууме.
Он уже не спал нормально. Это будет несложно.
В камере депривации… это возможно.
И далее, далее, далее… Десятки пунктов. Жестких, методичных, бесчеловечных.
И самое главное – конечная цель. Не просто забыть. А стать «чистой доской». Стереть не память, а самого человека.
Кирилл сидел, сжимая в дрожащих руках эти листы. Перед ним лежал не просто манифест безумия. Лежал план. План его собственного уничтожения. И его собственного… освобождения.
Он посмотрел на портрет Волгина, висевший в его сознании. И впервые не увидел в нем монстра. Он увидел проводника. Гения, указавшего путь.
Вопрос «как бы поступил профессор?» больше не был абстрактным. Ответ был на его коленях. Профессор действовал бы методично, без сомнений, с холодной верой в конечный результат.
И Кирилл решил, что он сделает это. Он не будет ждать, пока безумие само накатит на него волнами. Он вызовет его. Применит метод Волгина на себе. Станет своим собственным оператором и своей собственной жертвой.
Это была высшая форма наведения порядка. Упорядоченное уничтожение хаоса собственной души.
Глава 5
Внутри папки было еще с десяток личных дел. Он читал протоколы «лечения» конкретных пациентов. Волгин не скрывал ничего. Он с холодной, хирургической точностью описывал, как та или иная процедура – лишение сна, помещение в белую комнату, навязчивые вопросы о самых болезненных воспоминаниях – разрушает психику пациента, доводя его до грани.
Кирилл оторвался от текста. В горле стоял ком. Воздух в комнате стал густым, тяжелым. Он посмотрел на свои руки, на аккуратные ряды описанных папок. Его собственная работа по наведению порядка, его собственный побег от хаоса внешнего мира – разве это не была такая же попытка создать свой, упорядоченный мирок? Свой конструкт?
Он чувствовал странное, противоестественное родство с этим монстром-философом. Волгин предлагал ответ. Жестокий, бесчеловечный, но ответ. Метод. Систему.
И в этот момент послышалось что-то странное.
Негромкий, четкий скрип пера по бумаге.
Он замер, затаив дыхание. Звук шел не из тетради. Он шел из-за его спины. Из угла комнаты, где царила тень.
Сердце заколотилось, громко, как молоток по наковальне. Он медленно, очень медленно обернулся.
В углу было пусто. Лишь пыль да груда старых папок.
Но на секунду ему показалось, что тень там была слишком густой. Слишком правильной. Слишком похожей на человека, склонившегося над столом.
Звук стих.
Воздух в комнате все еще вибрировал от того незримого присутствия. Кирилл сидел, вцепившись пальцами в край стола. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Он заставил себя встать, подойти к тому углу. Провел рукой по груде папок – пыль осыпалась, холодная и липкая. Ничего. Конечно, ничего. Проекция. Нервы. Усталость.
Он потушил лампу и лег в постель, но сон не шел. Перед глазами стояли строчки из дневника Волгина, такие ясные и четкие, будто были выжжены на внутренней стороне век. «Люстрация психики… Чистая доска… Скальпели, рассекающие связи с иллюзией…» Он ворочался, и скрип кровати отдавался в тишине комнаты как зловещий аккомпанемент к его мыслям.
Сон пришёл неожиданно, как побег. Один миг – он ворочался на жесткой койке, пытаясь заглушить голоса в голове. Следующий – он уже парил.
Он был птицей. Не той, что бьется о стекла в кошмаре того несчастного. Его крылья были широкими и сильными, они с легкостью подхватывали потоки теплого воздуха. Внизу расстилалось бескрайнее поле фиалок. Лиловое, фиолетовое, сиреневое море, источающее тот самый сладковато-пряный, пыльный аромат, который он помнил с детства. Запах маминой кухни. Запах абсолютного покоя.
Никаких стен. Никаких ставней. Только небо над головой и море цветов под крылом. Он летел, и ветер свистел в его перьях, смывая с него всю пыль архива, всю тяжесть лет, всю боль. Он не стремился никуда конкретно. Он был свободен. Просто летел, и этого было достаточно. Это был сон о полете к тишине. К забытью. К миру без боли.
Он проснулся с этим ощущением. Не резко, не с всхлипом, а плавно, как будто выплывая из глубин теплого океана. Он лежал с закрытыми глазами, стараясь удержать остатки того чувства – легкости, невесомости, блаженной пустоты.
Впервые за долгие недели он проснулся отдохнувшим. Не изможденным, не с тяжелой, пьяной от недосыпа головой. В его груди не было привычного кома тревоги. Было… хорошо. Тихо и пусто. Как в том сне.
Он открыл глаза. Серый свет осеннего утра пробивался в окно. Пыль висела в воздухе неподвижно. Но что-то изменилось. Изменился он.
Он сел на кровати. Обрывки сна еще кружились в сознании: лиловое поле, ощущение полета. И главное – желание. Желание вернуться туда. В тот покой. В то забвение.
И тогда мысль ошеломила его своей простой и ясной жестокостью. Он хотел забыть. Не просто абстрактно «избавиться от боли». А конкретно – забыть ее.
Жену. Которая ушла. Которая изменила ему. Не с тем, чтобы найти что-то лучшее, а с первым встречным, просто чтобы доказать себе, что она еще жива. Ее предательство было не ударом ножа в спину, а плевком в душу. Оно не ранило, оно унижало. Оно говорило ему, что он настолько ничто, что даже измена ему – не поступок, а просто жест, незначительный и бытовой.
Он встал, подошел к столу, заваленному дневниками и отчетами. Его движения были спокойными, целеустремленными. Прежняя тревога, метания, страх – все это осталось в прошлой жизни, в том человеке, который плохо спал.