Юлия Машинина – Архив безумия (страница 1)

Юлия Машинина

Архив безумия

Пролог

Из дневника Г.А. Волгина.

(Дата не указана. Чернила, фиолетовые, выцветшие.)

«Ошибаются те, кто ищет корень зла в синапсах, в коктейле из гормонов, в сером веществе. Они лечат симптомы, не видя чудовищной, изначальной опухоли. Опухоли под названием «Личность».

Что есть наше «Я»? Я скажу вам. Это сброд. Это шабаш уродов, собранных из обрывков чужих взглядов, родительских упреков, навязанных обществом ролей и незаживающих ран, которые мы носим как фетиши. Это убогий, кривой конструкт, собранный на живую нитку из лжи и страха. Он сидит в черепной коробке, как сумасшедший карлик на троне, и дергает за ниточки, думая, что управляет марионеткой.

Мы не цельные существа. Мы – шизофренические комитеты. В наших головах заседают призраки, и каждый орет свое. Призрак Отца требует порядка. Призрак Матери жаждет любви. Призрак Учителя твердит о долге. Они спорят, ссорятся, и их бессмысленный, немой крик мы принимаем за собственные мысли. За внутренний голос. Это не голос. Это – шум. Помехи.

Задача истинного врача – не подливать таблеток в этот адский котёл. Нет. Его задача – разогнать этот комитет. Совершить тотальную люстрацию психики. Вышвырнуть на мороз всех этих самозванцев, вымести ковры, выбить пыль из всех углов и заглянуть наконец в ту абсолютную, первозданную Тишину, что скрывается за ними.

Только там, в этой экзистенциальной пустоте, можно будет заложить новый фундамент. Построить настоящее «Я». Не сколоченное из щепок прошлого, а выстроенное по чертежам Разума. Чистое. Стерильное. Сильное.

Но чтобы добраться до этой пустоты, нужно пройти через огонь. Нужно сжечь дотла всё, что есть. Без сожаления. Ибо только на чистой, выжженной земле может взойти новое семя.

И я – тот, кто поднесет факел.»

Глава 1

Кабинет Елены Аркадьевны был тихим, как гробница, нарушаемым лишь тиканьем маятниковых часов в стиле «буль» и шелестом бумаги. Кирилл сидел, стараясь не впиваться взглядом в портрет какого-то сурового деятеля на стене, и чувствовал, как подмышки предательски намокают от нервного напряжения.

Елена Аркадьевна отложила в сторону его личное дело – тощее, как и его карьерные перспективы – и сложила руки на столе. Ее взгляд, острый и беспристрастный, как у скальпеля, уперся в него.

– Кирилл Матвеевич, вы знаете, я вас ценю, – начала она, и в ее голосе не было ни капли лести, лишь констатация факта. – Вы не создаете шума. Не участвуете в этих… офисных склоках. Ваша работа всегда точна, аккуратна и, что важнее всего, дискретна.

Он молча кивнул, сглотнув. Слово «дискретность» в ее устах звучало как высшая похвала.

– В связи с этим у меня к вам есть… особое предложение. Задача, требующая именно ваших качеств. – Она достала из ящика стола единственную папку без каких-либо опознавательных знаков и положила ее перед собой. – Речь идет о Санатории имени Святого Димитрия.

Она сделала паузу, изучая его реакцию. Кирилл лишь смотрел на нее, не понимая.

– Заброшенная лечебница закрытого типа, – продолжила она, слегка понизив голос, хотя в кабинете кроме них никого не было. – Недалеко от старой лесопилки, за кольцевой. Формально – интернат для больных туберкулезом. Реально… – она чуть заметно пожала плечами, – там лечили тех, чье присутствие в обществе было… нежелательно. Политических диссидентов с «неустойчивой психикой», слишком буйных гениев, людей со слишком сложными и неудобными для советской психиатрии случаями. Место было на особом счету. Закрыли в конце восьмидесятых, когда все это стало никому не нужно. Просто бросили. Архив… – она провела рукой по гладкой обложке папки, – архив так и стоит там нетронутый. Десятилетия.

Она открыла папку. Внутри лежала единственная фотография: массивное здание в стиле позднего советского модернизма, с выбитыми окнами и просевшей крышей, тонущее в зарослях бурьяна.

– Теперь он нам нужен. Вернее, он нужен им, – она кивнула куда-то в сторону окна, за которым располагались кабинеты чиновников повыше. – Идет большая кампания по пересмотру архивов спецучреждений советской эпохи. Поиск реабилитации, исторические справки… да кто их знает. На самом деле, нам это неважно. Наша задача – привести этот архив в порядок. Полная опись, систематизация, подготовка к передаче в госхран. Работа кропотливая. И… деликатная.

Она снова посмотрела на него прямо.

– Месяц. Может, полтора. Работа для одного. Никакой команды, никаких помощников. Только вы, документы и сторож, который будет приезжать утром и уезжать вечером, чтобы запереть и отпереть ворота. Место… – она снова взглянула на фото, и ее губы скривились в подобие усмешки, – …глухое. Мобильная связь там не ловит, да и электричество, скорее всего, давно отключено. Будете работать с керосиновой лампой.

Она замолчала, давая ему осознать.

– Это проверка, Кирилл Матвеевич. Испытание на профпригодность и на стойкость. Вы справитесь – и место главного хранителя фондов отдела спецдокументации ваше. Согласны?

Слово «главный хранитель» прозвучало для него как «спасение». Свой кабинет. Свои фонды. Никаких идиотов-коллег, никаких принудительных вечеринок. Тишина. Порядок. Уединение. Ровно то, о чем он всегда мечтал. Он видел себя уже в этой роли, среди стеллажей с бесшумными, покорными документами.

Он не видел на фото давящей атмосферы забвения. Не слышал в ее словах предостережения. Он видел шанс.

– Я согласен, Елена Аркадьевна.

– Прекрасно, – она улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли тепла. Это была деловая сделка. – Держите ключи. И помните: порядок из хаоса. Ваша специальность.

Он взял тяжелую, холодную связку ключей. Они глухо звякнули, словно отдаваясь эхом в пустоте его собственной груди. В голове стучало: Главный хранитель. Свой кабинет. Тишина. Он уже мысленно составлял списки, представлял аккуратные описи…

И вдруг, уже повернувшись к двери, он замер. Небольшая, но цепкая мысль, острая, как заноза, вонзилась в его сознание.

Почему я?

Он обернулся. Елена Аркадьевна уже снова уткнулась в бумаги, считая разговор исчерпанным.

– Елена Аркадьевна? – его голос прозвучал тише, чем он хотел.

Она медленно подняла на него взгляд, приподняв одну идеально очерченную бровь. Взгляд выражал легкое удивление и нетерпение.

– Вы сказали… это очень важная работа. Деликатная. Почему… почему поручаете ее мне? В отделе есть более опытные сотрудники. С… большим стажем.

Она отложила ручку, сложила руки и внимательно его оглядела, будто видя впервые. Молчание затянулось, стало густым, как сироп.

– Кирилл Матвеевич, – наконец произнесла она, и каждый звук был отточенным и веским. – В архивах, как и в разведке, ценятся не только стаж и громкие имя. Ценится соответствие. Эта работа требует не просто компетенции. Она требует определенного… склада личности.

Она сделала паузу, давая словам просочиться, впитаться.

– Вы – идеальный кандидат. Вы – одиночка. У вас нет семьи, которая будет звонить каждые пять минут, отвлекать, волноваться. Вы не пропустите ни одного дня из-за больного ребенка или срочных семейных обстоятельств. Вы живете один. Ваша жизнь – это работа. А эта работа потребует полной погруженности. Без остатка.

Она говорила это без упрека, без сожаления. Констатируя факты, как погоду за окном.

– Кроме того, – ее голос стал еще тише, почти интимным, хотя в кабинете по-прежнему никого не было, – вы человек нелюдимый. Молчаливый. Вы не будете искать общения с тем единственным сторожем. Не будете пытаться уехать в город по выходным. Вы останетесь там. Сосредоточитесь. Вы не создадите лишних вопросов и не поднимете лишней шумихи вокруг этого… деликатного места. Некоторые страницы истории лучше перелистывать тихо. Вы – тот, кто может это сделать.

Она снова улыбнулась своей безжизненной улыбкой.

– Так что видите, ваш… образ жизни является не недостатком, а ключевым квалификационным требованием. Вы идеально подходите. Это ваша работа, Кирилл Матвеевич. Она ждала именно вас.

Он стоял, сжимая в кармане холодные ключи, которые вдруг показались ему невероятно тяжелыми. Он чувствовал себя не выбранным, а вычисленным. Разобранным на составляющие и признанным годным для выполнения грязной, одинокой работы в глухом углу.

Весь его побег от мира, все его одиночество, которое он считал своим личным выбором, своим коконом, – все это в ее устах превратилось в сухую служебную характеристику. «Идеальный кандидат». «Нелюдимый». «Одинокий».

– Я… понял, – выдавил он.

– Прекрасно, – кивнула она, и ее взгляд снова упал на бумаги. Аудиенция была окончена.

Он вышел из кабинета, и дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Он стоял в пустом коридоре, и связка ключей в его руке жгла ладонь. Он получил все, чего хотел. Признание. Шанс. Уединение.

Почему же ему казалось, что он только что добровольно подписал себе приговор, и Елена Аркадьевна была всего лишь беспристрастным служащим, оформившим эту бумагу?

Глава 2

Конец октября встретил Кирилла удушающей серой промозглостью. Такси, воняющее дешевым табаком и тоской, выплюнуло его на размытую гравийную площадку перед зданием и с пробуксовкой умчало обратно, к цивилизации. Машина исчезла за поворотом, и наступила тишина. Не городской гул, а настоящая, глухая, давящая тишина захолустья, нарушаемая лишь шелестом мокрых листьев под ногами.