Юлия Ляпина – Башмаки у двери спальни (страница 4)
Носильщики, убедившись, что я никуда не сбегу, начали прямо у моих ног насыпать костер! То есть не совсем костер, просто огромное количество всевозможных палок, веток и даже вязанок сушняка! На меня опять накатил ужас, и я зарыдала безмолвно, боясь лишний раз всхлипнуть.
Когда костер был готов, меня отвязали, приподняли и с торжественным гудением на одной ноте уложили на дрова, политые ароматическим маслом. Я зажмурилась, и начала мысленно читать молитву, прося прощения у всех родственников и знакомых. Если сейчас дрова подожгут, гореть во всей этой сбруе я буду недолго и быстро отойду в иной мир с гудящим пламенем!
Однако сразу поджигать дрова не стали – в поле моего зрения появился очередной старичок в шафрановом халате. Бегая вокруг, он уныло выл на одной ноте и окуривал меня дымом из неглубокой плошки. Я не отводила от него взгляд, прикидывая, есть ли шанс скатиться с этой кучи, если из курильницы выпадет хотя бы один уголек, одна искорка.
Уголек, на мое счастье, не выпал. К немалому облегчению, носильщики сняли меня с костра и примотали обратно к невидимой мне подставке. Положение тела переменилось, кровь хлынула к затекшим ногам, и это на некоторое время отвлекло меня от окружающего мира.
Стоило мне, повозившись, устроиться поудобнее, как передо мной склонился кто-то в огромной войлочной шапке с белым шарфиком на шее и неожиданно на понятном мне языке произнес:
– Красавица какая! И белая, и сдобная! – Мужик расцвел в алчной улыбке: – А уж сла-а-а-адкая поди какая!
Я содрогнулась: они еще и каннибалы? Меня собрались есть?
Мужчины, стоящие подле меня, воздели над головой сжатые в замок руки, словно собирались колоть дрова, и хором ответили:
– Множества коней твоему роду, дядя!
Растроганный родственник, продолжая улыбаться, как голодная акула, ущипнул меня за бок, повторяя, какая я мягкая и сладкая. Один из носильщиков прочистил горло. Голодающий мужик очнулся и навесил на шеи мужчин белые шарфики, а еще один достался мне. Вместо салфетки, должно быть?
Хор благодарных славословий от носильщиков я пропустила мимо ушей. Меня нешуточно колотило – я их понимаю! Почему же не понимала, когда надо мной вопили раньше?
Следом за дядей к нам потянулись остальные родственники. Мужчины кланялись мне, едва не облизываясь, и навешивали нам всем шарфики. Женщины укладывали на меня груды ярких, расшитых узорами платочков.
При этом, если я правильно поняла, все подходящие приходились охраняющим меня мужикам родственниками. Носильщики постоянно кланялись, побрякивая бусами, и вежливо отвечали на шуточки про мой вкус, мягкость и сладость. А у меня стучали зубы.
В воздухе постоянно раздавалось:
– Мягкого вам хлеба, тетя!
– Сто лет вам до седин, дядя! – И прочие цветистые пожелания.
Мои опасения крепли с каждой минутой. Если я не жертвенный баран – то кто?
Когда поток родственников с длинными славословиями иссяк, а меня почти задушили шарфиками, из дома вышли три мужика с длинными узкими усами и одна женщина в вычурном головном уборе. Они тащили огромное медное блюдо, украшенное какими-то остро пахнущими травами, плодами и лентами.
Подойдя к нам, блюдоносцы устроили перекличку с моими носильщиками. Мне показалось, что они торгуются за мое тело. Для меня это звучало так страшно, что я опять закрыла глаза, мечтая еще и закрыть уши, чтобы не слышать их гортанных голосов.
Из ступора меня вывело бряцание. Выяснилось, что блюдоносители уже получили от носильщиков несколько связок мелких блестящих монеток и поставили блюдо на костер. Пипец! Так они меня жарить собрались? Прямо в одежде? Одежда приправой пойдет, что ли?
Я еще громче застучала зубами.
Носильщики, видимо, тоже учли неудобство этого факта. Они очень быстро отвязали меня от подпорки, вынули из плотного кожаного кокона (не спальник это был вовсе!) и, раздев до то-оненькой рубашки, водрузили на это блюдо, красиво разложив на мне что-то похожее на картошку и петрушку.
Я буквально застыла, крик замерз в горле – кажись, меня занесло к людоедам. И меня собрались запечь с гарниром, как курицу.
Под радостные крики толпы блюдо понесли к строению. Кто-то скажет – а почему ты не вскочила, не закричала, не попыталась сбежать?
А вы сами попробуйте несколько часов пролежать связанной, точно колбаса, нареветься до икоты, испугаться едва ли не до мокрых штанов, а потом попытаться вскочить, закричать – ну, в общем, сделать все, что вам кажется необходимым в такой момент!
В дом меня внесли под звон посуды и лай собак. Невысокие, увешанные бусами девушки лупили ложками в медные миски. Некоторые барышни кидали керамическую посуду под ноги носильщикам и те приплясывали на месте, норовя меня уронить.
Внутри обнаружились оштукатуренные стены и яркие плетеные коврики. Занавеси из бубенцов, стеклянных бус и резных кусочков дерева. Медные узкогорлые кувшины и подвесные лампы – все служило фоном шумной скалящейся зубастой толпе, оглядывающей меня с явным плотоядным интересом!
От ужаса я опять закрыла глаза. Слез уже не осталось. В памяти проносилось все, что я смотрела или читала о племенах африканских людоедов. Мелькали кадры операций и нападений маньяков. Апофеозом стала картинка моего тела, разделанного на манер виденного однажды освежеванного поросенка.
Кажется, ужас накрыл меня окончательно, когда блюдо со мной водрузили на длинный низкий стол, уставленный подносами с едой и кувшинами с напитками. Оглядевшись, я поняла: мне конец! И потеряла сознание.
Глава 4
Праздничный день, один из трех важнейших дней в жизни мужчины. Я неохотно проснулся на рассвете и прочел положенные молитвы. Мы с братьями долго готовились к этому дню, но когда час настал, я чувствовал себя беззащитным, словно крестьянин перед закованным в броню десятком воинов. Мое чутье не раз спасало меня на перевалах и в пути, но сегодня я не мог послушать его и сбежать – я дал слово воина и мужчины.
Оглянувшись на братьев, я увидел, что им тоже не по себе. Гампил облачался в нарядную одежду, шепча привычные наговоры, но его лицо по-прежнему было неподвижно. Ни улыбки, ни гримасы недовольства. После возвращения домой мой брат напоминал выгоревшую пустыню, а сегодня в этой пустыне зловеще завывал голодный ветер. Жалко и страшно было смотреть, как брат плотно затягивает пояса и тесемки, чтобы одежда не болталась на его тощем слабом теле. Как ни старалась мать откормить второго сына, у нее ничего не получалось. Поймав мой взгляд, Гампил виновато опустил глаза – он винил себя в том, что не может работать на пастбище, и как целитель теперь ничего не стоит. Я задержал дыхание, чтобы не выдать ему своей жалости, а потом отвернулся, делая вид, что шнурую сапоги.
Дэлэг, напротив, одевался быстро, улыбался, подмигивал своему отражению в начищенной медной пластине, но слишком нервно оправлял одежду, а его длинные ловкие пальцы долго путались в завязках. Он тоже боится, понял я. В его чуткой душе свои раны. Учителю брата жена запретила петь для посторонних, и его талант усох, потускнел в темноте жениной спальни.
Ёши, как всегда, не поднимал глаз. Мне хотелось подбодрить его, но я редко виделся с ним и не знал, что ему интересно. У него свои страхи – а что если он придется не ко двору? Просто выгонят из дома? Такому, как он, нет дороги в монахи, да и в батраки не возьмут. Люди боятся всего необычного.
Про себя я решил: если Ёши изгонят, отведу его в пещеру, в которой спрятал свое воинское снаряжение. Пусть живет там и охраняет. Уж кусок овечьего сыра и горсть проса я для него найду.
Закончив надевать праздничные одежды, мы скрыли лица ритуальными масками, которые должны были спрятать нас от злых духов. Дэлэг особенно тщательно рисовал полосы и точки, должные запутать всех желающих нам недоброго. Когда маски подсохли, мы накинули капюшоны и в облике духов спустились в деревню.
Нас уже ждали – погребальная лодка с телом нашей невесты стояла у ворот. Плакальщицы оплакивали уход души в иной мир. Их лица покрывали синие линии, изображающие дорожки слез, и блестящие капли пота, нарисованные толченой слюдой. Лица невесты мы не видели – кроме росписи, ее по обычаю скрывала занавесь из мелких бусин. Младший жрец скакал вокруг с треском и звоном, отгоняя злых духов. Взвалив на плечи кожаный челн, обвитый путами, должными удержать дух на месте, мы отнесли его в храм, дабы жрец благословил ушедшую душу и позволил ей переродиться.
Вот, наконец, и знакомый двор. Отцы вкопали славный столб – гладкий, ровный. Мы подняли челнок и показали уходящей душе мир, который она оставляет. Родственники поднесли погребальные дары, а потом возложили тело на символический костер. Мне показалось, что я увидел золотистый сгусток, скользнувший ввысь от погребального ложа, но братья не дали мне лишней минуты на молитву – Гампил потянул к «костру». Настало время душе возродиться в новом теле!
Вынимая Геле из погребального челна, я старался действовать быстро и аккуратно, представляя себе, что это мой раненый товарищ. Но моя мужественность не хотела признавать это. Тонкая сорочка просвечивала и облегала красивое женское тело, соски зябко топорщились, натягивая полотно, и я был просто счастлив, когда пришли родители, позволяя нам выкупить родовое блюдо, на котором новорожденного вносили в дом, принимая в семью.