Юлия Лялина – Магические изыскания Альмагии Эшлинг (страница 8)

Для правды ли?..

И у Унельмы Эшлинг не было иных детей, кроме Альмы! Мать произвела Альму на свет через девять месяцев после свадьбы, это были её первый брак, первый и единственный ребёнок.

– А дитя в её объятьях?.. – Альма красноречиво взмахнула рукой, неспособная облечь в слова обуревавшие её чувства.

– Это вы, госпожа.

Альма впилась взглядом в нарисованное лицо, ничем не похожее на её собственное. Впрочем, много ли сходства может быть меж младенцем и девушкой?…Но у них даже глаза были разными!

Рёбра заболели от тугой хватки корсета – и лишь тогда Альма заметила, как участилось её дыхание, как высоко поднималась грудь, как неистово стучало сердце.

Привычная реальность пошатнулась, но Альма всё ещё оставалась дочерью почтенного господина Эшлинга, благовоспитанной молодой госпожой. А молодой госпоже негоже терять лицо – ни перед кем и никогда. Вспомнив о приличиях и об уроках госпожи Эстиминды, глубоко вдохнув в попытке если не успокоиться, то хотя бы создать видимость спокойствия, Альма обратилась к пожилой экономке с полуприказом-полупросьбой рассказать всё, что та знала.

Когда в «Тёмных Тисах» наконец появилась хозяйка, кто-то из слуг боялся перемен, кто-то надеялся на них. Однако заведённый порядок остался незыблем: молодая жена господина Эшлинга, привезённая им с севера, не питала ни малейшей склонности к ведению дома.

Сложно было сказать, к чему вообще она питала склонность: в отличие от своего мужа, рьяно увлечённого делами магии, новоявленная госпожа Эшлинг была равно безразлична ко всему, почти не давала экономке указаний, почти ни с кем не говорила.

Если у неё и был какой-либо интерес, то лишь один – река: госпожу Эшлинг часто замечали прогуливавшейся по берегу или бездвижно стоявшей у самой воды, будто для неё плеск волн всецело заменял и людскую речь, и людское общество.

Когда стало ясно, что госпожа Эшлинг готовится подарить супругу наследника, надежда вновь осияла «Тёмные Тисы». Слуги ловили малейшие намёки на пожелания госпожи и спешили упредить любую её прихоть. Господин Эшлинг стал реже уединяться в кабинете и больше времени проводить в обществе супруги. В оказываемых ей знаках внимания он дошёл до того, что сам вовлекал её в беседу и несколько раз сопроводил в прогулках.

Впрочем, вскорости господин Эшлинг снова поддался зову магии, заперся в кабинете и перестал покидать дом – зато приставил к госпоже Эшлинг двух крепких служанок, должных сопровождать её всегда и везде.

А что же сама госпожа Эшлинг? Наполнилось ли её сердце радостным предвкушением, столь свойственным будущим матерям? Если и так, внешне это не проявилось: госпожа Эшлинг была подобна водной глади над тихим омутом, и никто не мог донырнуть до её мыслей и чувств.

Однако рождение дочери – маленькой Альмагии – изменило её. Госпожа Эшлинг будто очнулась от долгой дрёмы и с недоумением озиралась по сторонам, силясь понять, где она и как сюда попала. С энергичностью, ни разу не замеченной за нею прежде, она, едва оправившись от родов, стала наносить визиты и принимать гостей, скупать акварели и поэтические сборники, бисер и шелка для рукоделья. А когда в одном из соседских имений остановился погостить известный живописец Литарефни, однажды удостоившийся чести писать портрет младшего принца, поспешила свести с ним знакомство. Живописец, пленённый нездешним очарованием госпожи Эшлинг, предложил написать её портрет – тот самый, увиденный Альмой в комнате, где мать никогда не жила, но куда были сосланы доживать милые её сердцу вещи.

Портрет остался незавершённым: срочные дела вырвали Литарефни из провинциальной идиллии, призвали в столицу. И всё же живописец успел запечатлеть на холсте главное и самолично вручить картину госпоже Эшлинг как прощальный подарок. Госпожа Эшлинг оценила дар столь высоко, что заказала специально для него редкого изящества раму и повесила портрет у себя в будуаре.

Увы, волна оживления схлынула так же неожиданно, как нахлынула. С каждым днём госпожа Эшлинг становилась всё тише, всё задумчивее, всё рассеяннее. Никто из слуг более не видел улыбки на её лице. Даже когда ей приносили малышку Альмагию и госпожа Эшлинг брала дочь на руки, уголки её губ оставались опущены, а глаза наполнялись туманной тоской.

Как мать и дочь проводили время вместе, никто не знал: госпожа Эшлинг отсылала няню Альмагии из комнаты. Но закрывая за собой дверь, няня успевала заметить, что госпожа Эшлинг сжимала дочь в объятиях и склоняла к ней голову, напевая песню, которую можно было бы счесть колыбельной, не будь она столь печальной.

Госпожа Эшлинг вновь потеряла интерес к людскому обществу и возвратилась к речному уединению. Сопровождения из двух служанок при ней уже не было, так что она оказалась полностью предоставлена самой себе. Господин Эшлинг более никого не посылал ей в помощь – он вообще будто забыл о существовании жены.

Зато прислугу к госпоже посылал дворецкий Одан, когда звучал первый гонг к ужину, а госпожа ещё отсутствовала, или когда во время её прогулки на небе сгущались тучи, обещая скорый дождь. Все служанки превосходно выучили привычки хозяйки, и отыскать её для них не составляло труда: госпожа Эшлинг неизменно обнаруживалась или у реки, или на тропинке, ведшей к берегу.

Промежду собой служанки шушукались о том, что хозяйка не просто замирает у воды, а, как бы это сказать, разговаривает с ней. Однако экономка Одан, застав служанок за эдаким шушуканьем, строго-настрого запретила им проявлять неуважение к госпоже – пусть та и никак не могла бы о нём узнать.

Слуги привыкают к любым предпочтениям и особенностям своих господ, будь то обыкновение подремать после завтрака до самого ужина с перерывом на короткий, но сытный обед, или непереносимость фиолетового цвета, или выращивание в аквариуме тритонов, или что угодно ещё. Привыкают, подстраиваются, предугадывают. Если некий господин питает склонность к рыбной ловле, то без малейшего напоминания в урочный час ему будут поданы все его снасти, заботливо проверенные и при необходимости починенные, а также свежайшая наживка и корзина для пикника на случай, если господин захочет перекусить, нагуляв аппетит на свежем воздухе. А рядом будут стоять дворецкий, ожидающий указаний на время отсутствия господина, и мальчишка, готовый нести всю рыболовецко-пикниковую поклажу.

Няня Альмагии привыкла к тому, что госпожа Эшлинг заходит проведать дочь перед сном и, убедившись, что всё в порядке, полностью вверяет малышку заботам няни до утра. Однако тот летний вечер был иным. Для начала, госпожа Эшлинг задержалась на прогулке, и посланная дворецким Оданом служанка едва успела найти и привести её домой до второго удара гонга, так что госпожа Эшлинг, вопреки приличиям, не переоделась к ужину. Затем, сразу после трапезы, госпожа Эшлинг вызвала няню с маленькой Альмагией и провела наедине с дочерью чуть больше времени, чем обычно. А когда наконец возвратила дочь няне, выглядела не такой рассеянной, как в последние недели, – в глубине её серо-голубых глаз плескалась не то тревога, не то предвкушение. И в завершение, когда няня ночью убаюкивала отчего-то проснувшуюся малютку, на пороге детской возник белый призрак – госпожа Эшлинг в одной лишь ночной сорочке и с распущенными светлыми волосами. Почти не обращая внимания на няню, госпожа отослала её, велев вернуться через час.

Няня не посмела перечить. Оглянувшись при выходе из комнаты, она увидела, что шторы отдёрнуты, комната залита серебряным светом полной луны, а белая фигура безмолвно склоняется над колыбелью.

В этой ситуации не было ничего страшного – мало ли, матери приснился ночной кошмар про её дитя, и она, не помня себя от беспокойства и не вполне отогнав сонный морок, поспешила в детскую, забыв даже накинуть шлафрок. И всё же на душе у няни было неспокойно: так необычно госпожа Эшлинг вела себя, так пронзительно сияла луна, да и малютка Альмагия отчего-то проснулась посреди ночи, хотя всегда была тихим и крепко спящим ребёнком…

Няня не использовала дарованный ей час ни для каких личных нужд – она проникла в соседнюю комнату и села у самой стены, отделявшей комнату от детской, принялась бдительно ловить каждый звук: не призовёт ли её госпожа Эшлинг раньше оговорённого срока, не раздастся ли плач Альмагии?

Но минута утекала за минутой, весь дом был погружён в тёмный покой, и глаза няни потихоньку начали закрываться.

Звон! Далеко внизу, в гостиной на первом этаже, старинные часы пробили час пополуночи. Значит, через полчаса няне следовало вернуться к обеим своим госпожам. Только вот отчего-то ей не хотелось ждать, хотелось войти – ворваться! – в детскую немедля. Но приказ госпожи…

Борясь теперь уже не со сном, а с тревогой, няня подошла к окну взглянуть на сиявший в вышине серебряный шар. И обомлела. Внизу виднелся белый призрак – казалось, летевший над травой, а не бежавший по ней, настолько быстро он передвигался. Она. Госпожа Эшлинг. Обеими руками прижимавшая к груди какой-то свёрток…

Няня бросилась в детскую. Детская – и колыбель – были пусты.

Задохнувшаяся от ужаса няня метнулась к лестнице, скорее, вниз по ступенькам, через холл ко входной двери, во двор, в погоню!..

Няня не успела забить тревогу, не успела и подумать об этом – нельзя было терять ни секунды. Она сама не понимала, что её так испугало: разве не могла мать просто выйти подышать освежающим ночным воздухом, заодно взяв с собой своё дитя, дабы ему лучше спалось?