Юлия Лист – Ты умрешь влюбленной (страница 32)

– Вот Эмиль бы точно его обнаружил, – сказала Вера. – У него есть специальная аппаратура, что-то среднее между миноискателем и штуковиной, похожей на рюкзак-пылесос, как у охотников за привидениями, с наушниками.

– Знаю, – улыбнулся Даниель. – Видел ее в действии. Поэтому я и обратился к вам. Хотел, чтобы вы оба сюда спустились и помогли мне найти картину Бэнкси – убедиться, что она такая, какой ее задумал художник. Продаже мне все равно не помешать, вещь не моя, но я не позволю надругаться над искусством.

– Жаль, что все пошло не по плану, – вздохнула Вера. – Мне одной без Эмиля ни за что не найти.

– Ладно. Я еще надеюсь вмешаться во время аукциона или передачи картины… Что это будет, даже не знаю. Хорошо, что ты рядом.

И тут их оглушил звонкий детский смех.

Дверца бункера лязгнула и почти захлопнулась. Они ринулись к ней, Даниель успел просунуть пальцы в щель, а Вера со всей силы стала толкать ее от себя. Даниель сильно побледнел, его била дрожь, на шее выступили вены, лоб покрылся бисеринками пота.

К счастью, они справились: налегли на дверь и вывалились наружу, на каменный пол. Даниель вскочил, вслепую схватил Веру за руку и потащил к лестнице. Он тяжело, с присвистом дышал, не заметил, что Вера подвернула лодыжку и полетела на пол, потянув его за собой. Оба рухнули у подножия лестницы. Даниель захрипел и изогнулся дугой. На его вдруг ставших синими губах выступила пена, он стал биться в конвульсиях.

Вера ошарашенно отскочила. Ногу прошила боль, которая тотчас ее отрезвила, вернув самообладание профессионала. У Даниеля начался приступ эпилепсии.

Она пару раз была свидетелем подобного рода припадков в психиатрической больнице, где проходила практику, и тут же приступила к решительным действиям. Стянула его за ноги со ступеньки на ровный пол и повернула боком. Сорвала с себя шаль, скомкала и сунула под голову. Но в этот момент Даниель вытянул руку и, опершись на нее, поднялся на четвереньки. Второй рукой он начал шарить по полу в поисках очков.

Вера зажгла на телефоне фонарик и посветила им чуть в сторону, чтобы яркий луч не спровоцировал повторный приступ.

– Как ты? – Она опустилась на колени рядом с ним.

Даниель сел, привалившись к стене. Очки он держал в руке, не надевая, видно, у него совсем не осталось сил.

– Готов провалиться под землю от стыда, – сказал он, не поднимая головы. – Прости. Ты не должна была узнать.

– Ну еще чего! Конечно, должна, ведь я твоя будущая жена. Забыл?

Он промолчал.

– Сильно ударился? – спросила Вера, убирая челку с его глаз. На скуле проступали очертания ссадины.

– Не помню… потом станет понятно.

– И давно у тебя? – Она хотела быть непринужденной, но, кажется, не получалось.

– Не слишком. Не успел свыкнуться.

Они сидели в потемках. Вера прижалась к нему боком и уткнулась лбом в плечо. Он дышал тяжело, почти заглатывая воздух, стараясь выровнять дыхание, но ничего не выходило. Вера начинала замерзать, болела подвернутая нога.

– Надеюсь, теперь ты мне веришь? – нарушил он тишину. – Слышала смех ребенка?.. Или только я один?

Последнюю фразу он произнес так, будто понял: все, что сейчас произошло, могло быть частью его галлюцинаций.

– Я слышала! – поспешила его заверить Вера. – Конечно, слышала. И считаю, что это могла быть запись, транслируемая на портативную колонку. Смех был неестественным, будто у куклы Чаки.

– Вот так я живу уже год.

– Год? А когда начались приступы?

Он ответил не сразу:

– Перед тем как поступил в Лондон. Мне было семнадцать.

– Ничего себе! – изумилась Вера. – Этому что-то поспособствовало? Пожалуйста, поговори со мной! Тебе станет легче.

– Ничего страшного. Они редко случаются.

– Но сейчас…

– Я перепугался за тебя! – перебил он ее, не сдержав нервного вздоха и даже чуть повысив голос, что было на него не похоже. – Ты и так мне не доверяешь, я же вижу.

– Доверяю, честно. – На этот раз Вера, которую вновь разобрала жалость, говорила искренне.

Они выбрались из подземелья. Вера старалась не показывать, что она подвернула лодыжку, но Даниель заметил хромоту и то, как она кривилась, наступая на правую ногу, и до самого замка нес ее на руках.

Во внутреннем дворике их встретила Сильвия, одетая в белый свитер и синие джинсы, ее рыжие волосы были чуть растрепаны и заплетены в легкую косу.

– Даниель, мы начинаем в семь, когда свет солнца будет падать косыми лучами сквозь витражи. Ксавье уже настраивает камеру.

Даниель лишь кивнул и понес Веру наверх. Она слышала, как Сильвия говорила с кем-то.

– Не перестарайся! Все должно быть естественно и выглядеть так, слово видео снято папарацци.

– Да, мама, – ответил ей Ксавье. Перед матерью его боевой задор съеживался до забавного мультяшного персонажа в пижаме из «Гадкий я», у которого отец был директором «Банка Зла».

Когда Вера и Даниель остались одни в спальне, она почувствовала, как над ним повисла тяжелая туча. Ему было стыдно, он прятал глаза. Вывих оказался не сильный, но он принялся суетиться над ногой Веры, туго забинтовал и велел два часа не покидать постели. Потом принес из кухни булочек и кофе, каких-то обезболивающих таблеток, которые принимал сам.

– А что должно начаться в семь часов? – осмелилась спросить Вера.

– Вечер памяти отца. Сильвия решила устроить его в узком семейном кругу.

– И что это за вечер?

– Увидишь. Но это не для нас и не для отца, а для соцсетей.

– Зачем жене миллиардера их вести? – скривилась Вера.

Он покачал головой, слегка прикрыв глаза.

– Не она ведет. Это… – Он слегка замялся, подыскивая правильное объяснение. Видно, маркетинг в самых известных аукционных домах безжалостен и недоступен для понимания простыми смертными. – Это для будущего благотворительного вечера… Будут нужны кадры. У нее новая забава – сообщество аукционистов «Память». Хочет показать кусочек домашнего видео, которое якобы сняли случайно. Будет делать вид, что делится сокровенным, а потом сольет это в Интернет прикормленным блогерам.

– И ты в этом должен участвовать? – Вера сочувственно погладила его по щеке.

– Да, я буду играть. Но… для тебя, – с грустью сказал он, поцеловал Веру и ушел, добавив, что надо еще настроить инструмент.

Косые солнечные лучи прорезали витражи холла, золотя панели из дуба и белые стены, оживляя мраморных нимф в греческих туниках и бросая на все предметы тонкие линии. Восточный ковер убрали, рояль будто парил над каменным полом. Все расселись по мягким креслицам. Дядя Филипп, аляповато-элегантный в темно-коричневом костюме с ярко-желтым галстуком и в синих туфлях, уселся у регистрационной стойки, громко заявив, что ему не на что смотреть. С ним был его верный Оскар. Инвалидное кресло дедушки Абеля, одетого в смокинг, подкатили ближе к окнам. Справа от него на стуле сидела Кароль, потупившаяся и пугливая, как лань. Вере дедушка Абель велел сесть слева от себя, периодически он пытался дотянуться до ее колен, но ей, несмотря на больную ногу, все же удавалось увернуться. Ксавье сидел у противоположной стены – он был в черном смокинге с ярко-оранжевой бабочкой, его неизменные усы чикагского гангстера блестели в лучах заходящего солнца. Зализанные назад волосы походили на шлем вороненого серебра.

Даниель сидел у рояля с поднятой крышкой и колдовал ключом для настройки, положив электронный камертон на клавиши. Он надел белую футболку, синие джинсы и выглядел в своих очках как студент, а не сын миллиардера. В воздухе плавали ноты в разных тональностях, он подбирал нужные, подкручивая струны.

Не было только Сильвии и Зои.

Солнце постепенно садилось. Ксавье поднялся и проверил объектив камеры, вставленной в круглую лампу, поправил зонтики для съемки и глянул на часы.

Тени сдвигались в сторону, стало темнеть, но Сильвия не появлялась, хотя она должна была, наверное, открыть их маленький вечер речью, сказать несколько слов о покойном. Она ведь так хотела, чтобы свет падал косыми лучами.

Не случилось ли чего?

Вера принялась нервничать и ерзать в кресле. Ведь не было и Зои. Наверняка что-то стряслось. Она было собралась встать и подойти к Даниелю, скрупулезно настраивающему рояль и как будто ничего вокруг не замечающему. Но к ней обратился дедушка Абель, спросив, ходили ли они смотреть на бухту Кавалер с самой высокой горы. Вера ответила вежливо и развернуто, к ним подключился Ксавье. Дядя Филипп был сегодня чрезвычайно оживлен и все время вставлял язвительные реплики. Он требовал начать вечер с шампанского, но его просьбы игнорировались. Вера безуспешно делала Даниелю знаки, параллельно рассказывая, какие потрясающие вокруг Шато де Пон Д’Азура виноградники.

В конце концов она не выдержала и поднялась, сделала два шага, но на нее вдруг наскочил кто-то в белой пачке умирающего лебедя. И тут же грянул рояль. Вера, опешив, упала в свое кресло, наконец сообразив, что налетела на нее Зоя.

Сестру Эмиля было не узнать. Вера никогда ее не видела в белом. Без макияжа лицо казалось прозрачным, брови бесцветными, губы отливали синевой, черные волосы, зачесанные назад и собранные в низкий пучок, обнимал ободок из перьев. Зоя была в балетной пачке и пуантах. Руки и ноги обтянуты белым нейлоном так, что не проступал ни один ее шрам. Она невесомо, касаясь каменного пола лишь кончиками пуантов, перенеслась в центр холла и взмахнула руками, приступив к партии. Даниель так резко перешел от настройки к игре, что Вера не сразу сообразила: он заиграл Чайковского, тот самый момент из балета «Лебединое озеро», который каждый человек постсоветского пространства знает по фильму «Кавказская пленница», – месть Натальи Варлей Этушу.