Юлия Лист – Ты умрешь влюбленной (страница 25)

– Я хотел бы им быть, Вера, но у меня и десятой доли его таланта нет. Мои уличные картины тоже есть в Париже, штук пятнадцать, но никто о них не знает, никто о них не говорит, не пишут в Сети. Вот такие дела.

– А зачем ты пытался меня уверить, что ты Бэнкси?

– Да дурак! Просто минутное помрачение рассудка. На мне была толстовка с капюшоном, в карманах – баллончики с краской. Захотелось примерить славу знаменитости. Но тебя совершенно невозможно обмануть. Это твой Марсий научил?

– Марсий? – ее сердце похолодело. – Почему ты так зовешь Эмиля?

– Он мнил себя богом сыска, но дважды чуть не провалил дело. Мы с ним вместе искали полотно Брейгеля, были почти напарниками, но страшно рассорились. Он гордец, просто невыносимый. Вот я его и называл именем сатира, который состязался с Аполлоном в игре на флейте. Но, боюсь, Эмиль до сих пор не понял, почему, он мало знаком с мифами.

– Аполлоном? То есть ты себя считаешь этаким красавчиком, а Эмиль – страшный сатир Марсий? – Лицо Веры скривилось.

– Есть такой грех, что сказать. – Продолжая улыбаться, он опять опустил на ее колени голову. – Это же было в шутку.

– Но он запомнил.

– Конечно, потому что он еще и злопамятный.

– Картина, которую он якобы украл, называется «Наказание Марсия»! Даниель, – она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя, – скажи правду. Ты решил свести с ним счеты?

Даниель шарахнулся назад, вырвавшись из рук Веры. Она смотрела, как наказывал ей Эмиль, – во все глаза. И будто на экране компьютера увидела промелькнувшие быстро, но для ее натренированного глаза, как в замедленной пленке, череду микровыражений на лице Даниеля. Брови пошли морской волной, глаза расширились, рот приоткрылся – эмоция страха, а потом губы сомкнулись и поджались, глаза стали холодными, но смотрели прямо – эмоция отвращения. Сомнений быть не могло – он тут ни при чем.

– Не знал, что похож на человека, который способен на такую подлость. Мы с Эмилем не поладили, это правда, но не до такой степени, чтобы я его подставил и засадил за решетку. Я его не люблю как человека, но очень уважаю как специалиста.

Даниель поднялся, откинулся спиной на книжные полки и скрестил руки – закрытая поза. Обиделся. Но Вера не собиралась давать слабину. Она устроит ему проверку сейчас, чтобы в замке чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, которому доверяет.

– Почему именно «Наказание Марсия»? – нажала она. – Это не может быть простым совпадением.

– Почему не может? Или ты считаешь, что картину привезли из Чехии нарочно, чтобы наказать Эмиля Герши? Не слишком ли ты высокого мнения о своем патроне?

– Он подходил к картине, когда мы были в выставочном зале в отеле «Эруэ», потому что я сказала, что мы с тобой ее обсуждали накануне.

– Вы были в отеле «Эруэ»? – ужаснулся Даниель. – В центральном офисе? Зачем?

– Ты просил меня разобраться с твой мачехой и ее сыном, которые изводят тебя.

– Я помню… – Он опустил голову. – Жалею теперь. Это была минута слабости. Ничего они мне сделать не смогут. Я добьюсь отмены своего узуфруктства, и пусть идут на все четыре стороны. Я уже нанял адвоката – понял, что сам полный ноль во всем этом. Все скоро закончится. Месяц-другой, и я стану свободным человеком.

Он вдруг опустился на одно колено и взял руки Веры в свои. С минуту смотрел на нее так, будто ему не хватало воздуха. Вера замерла, вжав голову в плечи, и не дышала.

– Я боюсь, что-нибудь еще произойдет… и не успею сказать. Я хочу… просить тебя стать моей невестой. Ты выйдешь за нищего сына миллиардера, у которого за душой только этот старый книжный?

Вера опешила, выдернула руки, отстранившись, а потом машинально схватила Даниеля за локти.

– Но мы знакомы четыре дня!

– Для того чтобы понять, твой человек или нет, достаточно одного взгляда, одного слова. Сильные чувства… в нашу эпоху клише и сплошных симулякров – это большая редкость, почти невозможное явление. Я никогда прежде ничего похожего не испытывал. Это именно то, о чем говорила мама, – сила, что заставляет творить. Но мать ошибалась, она может рождаться не только из страданий, а еще и из всепоглощающего счастья, слепого и необъяснимого. И ты, Вера, причина этих чувств, мыслей, внезапного открытия, которое явилось мне в стенах Нотр-Дам-де-Виктуар… той ночью, когда мы сидели в тишине церкви. Я боюсь опошлить всю эту прекрасную магию, продолжив свои дурацкие объяснения… – на одном дыхании проговорил он и резко замолчал, пряча взгляд. – Всю жизнь изучать искусство и не уметь объяснить такой простой вещи… как любовь.

Вера увидела, что его губы дрожат, он покраснел и так мило смущался. Она была тронута, но не потеряла почвы под ногами.

Вере уже однажды приходилось слышать слова любви от маньяка, который смотрел, как ее раздирают собаки, любил искусство и поэтому устраивал страшные перформансы в Лувре по ночам, и, кстати, тоже был богач.

– Никогда прежде ничего похожего не испытывал? И к Зое тоже? – рубанула Вера, собрав все силы, чтобы сохранить холодное выражение лица и не зажмуриться.

Она понимала, что может больно ранить Даниеля, но должна сделать это. Она поклялась, что больше не пойдет на поводу своих чувств и не наступит на те же грабли, она сильная женщина, психолог, профайлер, способный по полувзгляду определить любую ложь. А исполнив собственную клятву, она внутренне молила вселенную, чтобы Даниель все сделал правильно, чтобы его слова, эмоции, жесты и голос совпадали в вибрациях искренности. Она тоже питала к нему нечто большее, чем жалость, восторг, сочувствие и внезапно возникшую привязанность… То, что между ними вспыхнуло, могло оказаться настоящей любовью.

Уязвленный Даниель медленно поднялся. Он стоял, повесив голову и закусив губу, и долго молчал.

– Эта история с полотном Брейгеля… – проговорил он. – Она навсегда останется в наших сердцах: и Эмиля, и Зои, и моей… То, что тогда произошло… Зоя принимала транквилизаторы, у нее периодически случаются тяжелые эпизоды депрессии, иногда с галлюцинациями. Я не могу сейчас вот так взять и сказать, что между нами ничего не было… это будет предательством по отношению к ней. Было. Но лишь у нее в голове. А в ее голове целые миры, она такие книги по психологии искусства пишет… Ты почитай, она гений своей эпохи. И я ее по-своему люблю.

Он еще помолчал с минуту.

– Все. Сказал! Добавить… Не знаю, что еще можно добавить.

Сердце Веры растаяло, она испытала облегчение, увидев искренность в реакции Даниеля, и пожалела, что пришлось быть с ним жестокой ради дурацкой проверки на доверие. Она взяла в руки его безвольно свисающую ладонь и потянула к себе. Он опять опустился на колени, уткнувшись лбом в ее плечо.

– Если ты откажешься, я не буду обижаться. Я – странный и смирился с этим. Но никому еще не говорил того, что сказал тебе…

Это было так трогательно, что Вера больше не могла сдерживаться и, вновь расплакавшись, сказала ему «да».

Даниель отвел ее в свое скромное жилище – маленькая подсобка без окна, обшитая деревянными панелями, с большим надувным матрасом. Постель была убрана, матрас стоял голый, на полу разбросаны какие-то инструменты, скотч и клей «жидкие гвозди» в виде пистолета, ножницы. Бедолага склеивал дыры, которые понаделал его дядя в свой прошлый визит. Даниель быстро убрал инструменты в угол, заправил постель, уложил Веру, сказав, что сейчас принесет ей завтрак из кафе за углом.

Через двадцать минут они ели пышные круассаны с миндалем и шоколадом, запивая их кофе из огромных бумажных стаканчиков. Даниель откуда-то узнал, что Вера предпочитает большие порции капучино.

Теперь они стали не только напарниками в будущей битве за картины и свободу Эмиля, не просто любовниками – они были женихом и невестой. Даниель сделал из нескольких слоев скотча обручальные кольца, и они ими торжественно обменялись.

Оставалось разоблачить негодяев.

– Мы не можем приступить к каким-либо действиям, – проговорила Вера, – не назначив главного подозреваемого и не имея пары-тройки версий убийства твоего отца и похищения Тициана.

– К сожалению, мне придется признать… Ксавье мог организовать кражу картины. Увы, потому что он уже делал это, и не раз.

– Что? – вскричала Вера. – И ты молчал?

– Он мой брат…

– Рассказывай, как он крал картины. И вообще, он сказал, что полотно Бэнкси продано и аукциона не будет.

Даниель спрятал лицо в ладонях, протяжно вздохнув, как человек, бесконечно уставший от навалившихся на него невзгод.

– Я уже сам не знаю, что они там замышляют, – проговорил он.

– Как Ксавье крадет картины? – Вера собралась и принялась за решительный допрос.

– Не совсем крадет, точнее, это не открытая кража… – Даниель уронил локти на колени и сцепил пальцы. – Он договаривался с не особо честными людьми, которые по фальшивым документам якобы являлись хозяевами произведения искусства еще до Второй мировой войны. Рисунки Эгона Шиле, полотна Анри Дерена и Анри Руссо, скульптуры Бранкузи и Модильяни.

– То есть у которых отнимали имущество фашисты?

– Да. И поверь: людей, что лишились своих картин, скульптур, украшений, музыкальных инструментов, редких книг во Вторую мировую, – огромное множество, а еще больше тех, которые под этим предлогом пытаются завладеть чужим добром. Ксавье этим пользуется. На него работают не только лучшие профайлеры и системщики, кстати, из самого Сколково… Ты знаешь больше про эту долину гениев в России.