Юлия Лим – Густая роща (страница 35)
— А ты еще кто? — тихо спросил Слава. — Тоже какой-то монстр?
Клубок подпрыгнул, угодив ему в руки. Слава хотел избавиться от него, но передумал, когда случайно заметил шлейф из толстой красной нити, идущий через лес.
— Как в сказке, что ли? — спросил он у клубка. — Поможешь мне найти дорогу?
Вместо ответа клубок выпрыгнул из его рук и быстро покатился в чащу леса. Решив, что промедление точно ничего хорошего ему не даст, Слава побежал за клубком.
— Проголодался, малыш? — спросил Леший Буяна, дав коню крупное спелое яблоко.
Буян с удовольствием съел его и благодарно заржал.
— Бросили тебя здесь одного, но не волнуйся. Я буду рядом, — Леший потрепал коня за ухом и погладил по вытянутой морде.
Зверей, птиц и насекомых Леший любил больше, чем людей. Исключением были его жена и сын, но последний иногда доводил его до белого каления. Переходный возраст Домового из-за проклятия слишком затянулся и это стало для Лешего мукой. Они все должны были состариться и умереть, но проклятие решило иначе. И самым обидным для Лешего было то, что из-за глупости его братьев пострадала его семья. Кикимора и Домовой никогда плохого другим не делали, но кара постигла и их. И за это Леший клялся себе, что ничего не будет делать для братьев. Но время шло, а проклятие с каждым годом становилось все сильнее. И теперь гордость отходила на второй план, когда Леший думал о спасении жены и сына.
В сердце болезненно кольнуло. Леший завалился на бок, но его подхватил Буян, вовремя подставивший морду. Он тревожно заржал.
— Ничего-ничего, сейчас пройдет… — дрожащим голосом сказал Леший, но укол повторился.
Затем еще один и еще. Они атаковали его болезненными комариками. В глазах стало темнеть, дыхание прерывалось.
— Домовой, — выдохнул Леший, цепляясь за гриву Буяна. — Домовой!
То же почувствовала Кикимора. Ее сознание спуталось, сердце схватило огромной рукой и сжало. Она чувствовала боль всего Залесья, что скорбело о потере младшего хранителя леса.
«Домовой! Ты слышишь меня? — воззвала Кикимора, превозмогая боль и вновь соединяясь с Великим Дубом. — Пожалуйста, ответь хоть что-то!»
Но ответа не было. Как не было и его сердцебиения, что Кикимора слышала каждую секунду, находясь в Лукоморье. Не было слышно звонкого голоса и смеха. Осталась лишь пустота.
«Драгоценный супруг, — обратилась Кикимора к Лешему, — неужели проклятие добралось до нашего мальчика?»
«Не думаю, — ответил он, — с ним приключилось что-то другое. Что-то темное. И я не могу почувствовать, что теперь с его душой».
Кикимора вспомнила крик сына о помощи. Она заглянула туда, откуда он звал, и увидела поле, покрытое туманом.
«О, нет, — прошептала она, — наш сын угодил в ловушку. Он где-то на поляне пропавших детей!»
Леший нахмурился так, что под густыми седыми бровями не стало видно его глаз. Опираясь на Буяна, он думал, что должен поступить как отец. Сердце говорило ему немедленно покинуть Густую рощу, а разум велел оставаться на месте. Он понимал, что этот выбор станет судьбоносным как для него, так и для Залесья. О каждом своем решении Леший будет жалеть. От осознания этого сердце его разрывалось пополам.
«Нам придется надеяться на чудо, — сказал он после длительного молчания, — наш мальчик, где бы он ни был, сможет вернуться».
«Ты хочешь оставить его одного?! — голос Кикиморы взметнулся от волнения. — Любимый супруг, как ты можешь выбирать между Густой рощей и нашим сыном?»
«Ты же понимаешь, что я готов на все, ради Домового. И я делаю это для того, чтобы чудо могло случиться. Если я оставлю Густую рощу, то мы уже не сможем никого спасти, даже нашего мальчика».
По щекам Кикиморы покатились слезы. Она прижала руку к груди, что горела болезненным огнем, и закрыла глаза.
«Если Домовой умрет, я тоже умру», — прошептала она и прервала связь с супругом.
Леший склонил голову. В цветок вьюнка попала слеза и он, впитав ее, расцвел еще краше.
Вурдалак сидел на пыльном троне. По бокам вилась густая паутина, по которой ползали крупные пауки, но его устраивал такой антураж.
— Подумать только, я царевич уже более пятисот лет, но совсем не выгляжу, как царевич из сказок, — сказал он.
Никто не поддержал разговор. Одиночество, как паучьи сети, давно опутало его плотным коконом. Боль, что он испытывал, закалила его характер, но оставила вечно гниющие язвы. И каждый раз Яге удавалось ткнуть своими словами именно в них.
Свобода… хотел ли он свободы на самом деле? Ведь он прислуживал ей столько лет и никогда не жаловался. Пытался несколько раз предать ее, но это было лишь временное недовольство.
— Если бы только ты полюбила меня, а не его, всего этого не было бы, — сказал Вурдалак, постукивая черным ногтем по подлокотнику.
Он вспоминал, сколько раз Ягиня обзывала его гнусными словами, унижала из-за внешности, и дразнила своими чувствами к младшему брату. К тому маленькому неумехе, который упал и расшиб себе подбородок об камень. Даже спустя столько времени Вурдалак видел в Кощее лишь маленького бледного ребенка, лишенного родительской заботы, и бегающего за братьями в поисках внимания.
— Глупый ребенок, — Вурдалак сжал подлокотники так, что черное дерево захрустело, — глупая женщина. Вы ничего не знаете о жизни. Придется вас научить уму-разуму.
Он вскинул голову и посмотрел на сотни летучих мышей, свисающих с потолка.
— Дети мои, — Вурдалак поднял руки.
Множество светящихся глаз тут же раскрылось. Послышалось громкое шипение и шелест крыльев. В мгновение ока маленькие вампиры очутились подле отца: облепили его трон, его самого, стол и длинный ковер тронного зала. Летучих мышей было столько, что они были похожи на черное море из живой плоти.
— Мне больше не на кого надеяться, кроме вас. Я хочу, чтобы вы помогли мне, — сказал Вурдалак.
Ответное шипение эхом разнеслось по всему замку.
В своей жизни Баюн боялся лишь одного: истечь кровью и умереть. В прошлый раз Яга спасла его и выходила. Теперь же он боялся погибнуть от ее рук, ведь знал, что гнев Ягини вряд ли сменится на милосердие.
Кот летел к ее избушке в надежде, что Яга поможет им. Хотя бы потому, что без ее помощи и Залесье, и Кощей, будь он неладен, погибнут. Баюну хотелось верить в лучшее, но сердцем он ждал худшего.
Стоило его лапкам коснуться подоконника, как он услышал:
— Я ждала тебя, Баюн. Знала, что ты притащишься сюда сразу же, как разнюхаешь про вурдаланку.
— Если ты, мр, все знаешь, то помоги нам! — попросил кот, стараясь держаться подальше от ведьмы.
— С чего бы мне? — Яга рассмеялась. — Я люблю Кощея, но не позволю ему быть с этой девкой. Пусть ее сожрет болезнь, мне все равно. Главное, чтобы он никогда не покинул Залесье.
— Это, мяу, не любовь, Яга, — сказал Баюн. — Тот, кто любит, отдаст все, чтобы спасти другого.
— Давай взглянем на тебя, Баюн, — Ягиня закинула ногу на ногу и посмотрела коту в глаза. — Ты любил меня когда-то, но не смог выполнить одну маленькую просьбу. Разве можно считать это любовью?
— Я, мр-р, не убийца.
— Да что ты? А как же все те люди, которых ты заговорил до смерти от скуки? Не поэтому ли тебя ранили?
Баюн промолчал, размахивая хвостом туда-сюда. Он чувствовал напряжение и злость. Злость на упрямство ведьмы.
— Если для тебя в этом мире важен, мр, только Кощей, так помоги ему! — прошипел Баюн. — Залесье падет, проклятье всех нас погубит.
— Вас-то точно в живых не будет, — Яга улыбнулась, — а меня оно не тронет. И, если я захочу, то и Кощея тоже. Он ведь бессмертный.
— Но ты-то нет!
— Я та, кто подарил ему бессмертие. Я украла магию у Мары, чтобы вернуть его в Залесье. И уж точно я — та, кто не погибнет от какого-то проклятия, когда мне подчиняются и оно само, и Лихо, и жители Залесья.
Баюн качнул головой.
— Когда-нибудь, мр, твоя гордыня тебя погубит. И, когда ты раскаешься, будет слишком поздно.
— Возможно, — ответила Яга, — однако у меня больше ничего не осталось в этой жизни. Никаких целей. Поэтому я не боюсь смерти. Я боюсь лишь забвения. Но обо мне никто не сможет забыть. Обо мне уже слагают сказки. Нет, целые легенды! — с победоносным видом она вскинула руку.
Приглядевшись, Баюн увидел в ней золотое яйцо. Яга потрясла его, и они услышали звук вращающейся иглы.
— Что же она так беспечно отнеслась к смерти Кощея, если так его любит? — спросила Ягиня, улыбнувшись.
Глава 21
Печаль Кикиморы поглотила лес: пока она оплакивала сына, деревья сбрасывали пожелтевшие листья. Не пристало сердцу Великого Дуба грустить, да не могла она удержаться. И тогда мысли Кикиморы, наполнившись гневом, обратились к Яге.
«Из-за тебя мой сын умер! — говорила Кикимора. — Из-за твоей черной магии и Лиха проклятого!»
«Я твоего домовёнка не трогала, — отвечала Яга. — Не надо на меня свою вину перекладывать».
«О чем ты говоришь?»
«Мальчику нужна была мать. А ты вечно занималась проблемами леса. Лес тебе больше дитя, чем сын родной!»
Разозлилась Кикимора, ибо больно жалила правда, и сказала: