Юлия Левченко – Маленькая женщина в большой психиатрии (страница 3)

Разговор с ним был странным. Он утверждал, что его держат здесь незаконно, что его ищут родственники, и ему просто необходимо написать письмо, чтобы они смогли его забрать. Прощаясь, он вдруг посмотрел мне прямо в глаза, при этом его острый нос подёрнулся, а тонкие губы скривились в усмешке, и сказал: «Принеси конфеты».

Я поспешно вышла из отделения, за мной вновь захлопнулась дверь, оставив меня с ощущением тревоги и странного напряжения, которое не отпускало до самого конца практики. Вот таким выдалось первое посещение стационара, в котором в дальнейшем я проработала какое-то время.

Эпизод 4

Никто не спасёт, а я смогу

Зайдя в учебный класс, я сразу заметила возбуждение на лицах своих одногруппниц. Все были настолько взволнованы: кто-то обсуждал пациента, кто-то молча просматривал конспекты. Со мной в отделении была одногруппница, она вошла следом.

– Слушай, я ему, наверное, завтра принесу две коробки конфет, – сказала она.

– Насть, да, ты права. А я сейчас быстро сбегаю и дам ему ручку, чтобы он написал письмо. Не понимаю, почему никто не может дать ему эту ручку.

Мы начали обсуждать своих пациентов. Она работала со своим пациентом рядом со мной, и я слышала рассказ её пациента, а она – моего. Наш учебный день закончился, и куратор дал задание: составить правильно анамнез, набросать академическую историю болезней, а потом принести на проверку через определённое время. Выйдя из психиатрической больницы, мы ещё долго обсуждали отделение, а я думала о своём пациенте. Ехала домой через заснеженные леса и не могла успокоиться. «Почему ему никто не может помочь?» – спрашивала я себя. Да, скорей всего, у него есть какое-то психическое заболевание, он много говорил, высказывал ненужные вещи. Он даже сам признался, что у него были галлюцинации, но сейчас они уже прошли. Он же так страдает. На тот момент я не понимала, почему его не могут вылечить врачи. Есть же терапия, которая убирает галлюцинации.

Позже мой куратор, когда я хотела передать ручку, объяснил мне, что этот пациент находится в больнице на длительном лечении уже больше 15 лет. В его состоянии имеется затяжной безремиссионный характер. У него постоянные бред и галлюцинации, и та ручка, которую он просил, когда-то, 15 лет назад, была в его руках орудием убийства – ею он убил свою жену. Это объяснение заставило меня пересмотреть своё желание помочь ему напрямую. После этого, конечно, мешок конфет был принесён в отделение для всех, а вот все ручки остались у меня в сумке.

Я запомнила одну простую истину: никакие предметы извне не должны попадать в острое отделение. Я задумалась о том, что было в голове у этого человека, что привело к трагедии? Что побудило его убить свою супругу? Какая была симптоматика, как развивалось заболевание?

Сдав анамнез и экзамен на отлично, я поняла, что психиатрия – это не просто академическая дисциплина. Экзамен я сдавала одному из своих будущих преподавателей. Это была молодая женщина с красивыми светлыми длинными волосами, ярко-голубыми глазами, которая очень трепетно и бережно относилась к студентам, в отличие от многих её коллег. Она разжёвывала нам все детали, а особенно законы о психиатрической помощи, которыми так интересовались на кафедре.

Сдав экзамен и пройдя курс психиатрии, я поняла, что теперь эта специальность лежит на второй чаше весов. До этого на первой чаше обосновалась специальность гинеколога. Своё решение я поменяла слегка позже, а именно двумя месяцами спустя, когда попала на практику в гинекологическое отделение. Акушерство у нас уже было, и я в принципе понимала, что это за профессия. Я начала ходить на дежурства. Однажды, находясь на ночном дежурстве в постродовом отделении, я обратила внимание на то, что, находясь в родовых отделениях, у меня почему-то странно кружится голова. Я начала акцентировать внимание на своеобразном запахе: это такой сладковатый аромат, который витал повсюду. Я до сих пор не могу понять, что это, возможно, это какое-то средство обработки, но этот запах мне встречался только в родильных домах. Потому что, находясь на практике и на учёбе в университете, мы прошли и морг, и хирургию, и до этого никаких состояний помутнения сознания или тошноты, или падения в обморок в моей жизни не было.

Так вот на том ночном дежурстве я находилась на приёме вместе с врачом, на постродовой ревизии матки. И во время этого приёма я чуть не упала в обморок, а после беседы с доктором я услышала фразу:

– Детка, если ты решила стать гинекологом, то стоит забыть об этой профессии.

Я в принципе и не сопротивлялась, и в тот момент чаша весов перевесила в пользу психиатрии. Я вспомнила, как когда-то сама пережила панические атаки и депрессивные эпизоды, и как мне не хватало поддержки. Проанализировав, я поняла, что если я буду участвовать в моменте, в жизни любого человека как проводник, который будет рассказывать, что это не смертельно, что так бывает, что это можно убрать и корректировать, что на этом не заканчивается жизнь, что можно справиться, то я могу быть поддержкой. Я поняла, что мне бы хотелось участвовать в таком процессе и скорее всего стать специалистом, который будет лекарем души. То есть тем человеком, которого мне в свое время не хватало, тогда мне не посоветовали сходить к специалисту и не объяснили, что со мной происходит. И что не нужно несколько месяцев страдать и умирать, и думать о плохом, и метаться в кошмарных снах и панических атаках.

На шестом курсе я окончательно решила: я буду психиатром.

Эпизод 5

В интернатуру психиатрии – не берём

Последний день учебы помню до мелочей. Все медики ждали этого дня, того самого дня, который мы называли «судным». День распределения.

Эта сцена всегда напоминала мне эпизод из «Гарри Поттера», когда ученики надевали шляпу, и она распределяла их по факультетам. Вот только у нас шляпы не было, да и решение принимали вовсе не магические существа, а серьёзные люди – главные врачи. Аудитория, в которой мы оказались, больше походила на ритуальный зал. Куполообразная, с высокими потолками, где сидели около пятидесяти взрослых, грозных, серьёзных главных врачей. Нас завели стадом. И вывели стадом. Затем по одному в эту большую аудиторию входили «жертвы» и их «покупали». Процедура была проста: ты заходишь, высказываешь свои предпочтения, рассказываешь о своих оценках, достижениях, о том, в какой области хочешь работать. Затем один из врачей вставал и говорил: «Беру». Это касалось только бесплатных мест или целевых направлений. Конечно, были и те, кто готов был платить за свою интернатуру, им было проще – они могли выбрать любую клинику, где захотят проходить практику.

Мы все стояли у двери в полном напряжении. Это было заметно в каждом движении. Кто-то нервно перебирал край халата, кто-то поправлял свою идеально выглаженную шапочку. Халаты должны были быть белыми, без единого пятнышка, а шапки – накрахмаленными. Всё должно было кричать о профессионализме. Но этот внешний блеск не мог скрыть хаос, который творился у нас внутри.

В какой-то момент мы сгрудились в небольшой группке, как стайка маленьких птичек, тихо чирикая о своих планах. В нашем девичьем коллективе царила лёгкая паника. Не все из нас знали, какую специальность выбрать. Некоторые из девчонок до последнего момента не могли определиться. Были те, кто руководствовался только тем, что выбирали бесплатное место – неважно какое. Представляете, такие люди есть и сейчас, и это вполне нормально. Ведь можно просто не понять, что больше всего нравится, а иногда и вовсе хочется заниматься всем – лечить любые болезни. Бывает и так.

Я стояла у двери, стараясь держать себя в руках. И тут до меня донесся фрагмент разговора. Услышанное заставило меня резко обернуться, словно ток прошел по телу.

– В этом году в психиатрию не набирают.

Внутри всё оборвалось. Я почувствовала, как в груди начало нарастать тепло, похожее на первые симптомы панической атаки. Рядом стояла одна из наших методисток. Я подошла к ней, надеясь, что это просто ошибка:

– Как это не набирают в психиатрию? – выдохнула я, с трудом контролируя голос. – У нас что, нет набора в этом году?

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Да, всё верно. Парадокс, но все эти годы интернатура в психиатрии была. А в этом – наш профессор не подтвердил сертификат и лицензию на интернатуру. Остаётся только ординатура, и то с ограниченным количеством мест.

Я почувствовала, как мои ноги стали ватными. Два года ординатуры. Два года учебы вместо практики. Два года без взрослой врачебной жизни. Да и мест-то всего несколько! Как же так?

Сложив руки на груди, я пыталась переварить эту информацию, но в голове начиналась настоящая буря. «Может, выбрать другую специальность? Но я ведь хотела стать психиатром! На что я буду жить эти два года? Как дальше быть? Даже если удастся попасть в ординатуру, что значит „ограниченное количество мест“?»

Пока я была в раздумьях, настала моя очередь. Я выдохнула и шагнула в аудиторию. Сердце бешено колотилось, но я не могла позволить себе показать волнение. Пройдя через этот своеобразный кастинг, меня взяли в ординатуру на два года. Это были два долгих года, полных открытий, трудностей и надежд.