Юлия Лавряшина – Взгляд со дна (страница 21)
– Расскажи мне о нем. Я, конечно, накопал информации за эту ночь, но ничего стоящего…
– А тебя что интересует?
– Все. Друзья, враги, любовницы.
– Насчет последнего – не ко мне, – отрезала она. – Может, Маша с ними знакома… Она терпимо относилась к… его образу жизни. Но с ней ты уже поговорил, да?
Кивнув, Артур приготовился слушать, но Оксана не спешила. Ее взгляд уплыл куда-то, и было ясно, что видит она вовсе не белую солонку, на которую смотрела. Чехарда дней, о которых Оксана старалась не вспоминать, неудержимо разворачивалась перед ее глазами. Нужно было выхватить те, в которых могли скрываться зерна, давшие чудовищные ростки и побеги, обвившиеся вокруг шеи Сергея…
– Он был таким, знаешь, показушником. Любил быть на виду. Я уж не помню, как тогда называлась эта молодежная организация, в которой он состоял… Я-то всегда была далека от всех этих околополитических движений, тем более партий… прости господи!
Артур улыбкой выразил одобрение, и Оксана заметно расслабилась:
– Он рвался быть в первых рядах. Но в нем не было… – Она поискала слово. – Обаяния, что ли… Он никогда не был тем лидером, за которым люди готовы и в огонь, и в воду. Его недолюбливали, даже я это чувствовала, хотя почти не бывала на их сборищах.
– На собраниях?
– Ну что ты! Туда я вообще не ходила. Но они всякие акции проводили в районе, мероприятия… Вот там я бывала иногда – в парке, на площади. И замечала, как ребята усмехаются за его спиной, перешептываются.
– Тебя это задевало?
Она подумала:
– Тогда задевало. Я ведь собиралась за него замуж.
– Почему? Не подумай ничего такого… Мне просто важно понять, что в Каверине могло поразить такую девушку, как ты.
– Поразить? – повторила Оксана почти нараспев. – О нет. Ничего меня в нем не поразило. Он просто… отогрел меня. Я ведь к тому времени уже потеряла маму. А отца я и вовсе не видела…
Притянув к себе, Артур вдохнул ее тепло. Ему казалось, что Оксанины волосы всегда пахнут свежескошенной травой. Опьянеть можно от такого аромата.
– Бедная моя…
На секунду она прижалась губами к его шее. Они были мягкими и нежными, было боязно целовать их слишком страстно. Оксана слишком походила на летнее утро, в котором любое неистовство кажется грубым. Когда Артур просыпался раньше (а так случалось почти всегда!), он мог любоваться ею, почти не дыша – не спугнуть бы очарование, исходившее от ее тела солнечной аурой. Она невесомо золотилась в воздухе, и ему казалось – он видит, как крошечные искры плавают, будто рыбки в аквариуме, меняясь местами. Логов любил наблюдать за рыбками, которые пока оставались единственными существами, живущими в его доме. Он надеялся, что они не способны тосковать в его отсутствие.
– Нет, ничего. – Оксана отстранилась. – Теперь-то я узнала, какой бывает любовь к мужчине.
Она смотрела на него, улыбаясь, и у Артура благодарно зашлось сердце: «Ни разу не назвала мужа по имени. Только „он“. Значит, и вправду не любила…»
На миг она опустила веки, потом, точно решившись, быстро проговорила:
– Когда он ушел… Все же был момент, когда мне показалось, будто все рухнуло. Только что была жизнь, и вот ее уже нет… Ни работы, ни денег. Полный тупик. Потом я постепенно начала выкарабкиваться, устроилась в музей, ну ты знаешь!
Артур улыбнулся, вспомнив, как впервые увидел ее: Оксана консультировала его по делу об убийстве, корни которого уходили в середину прошлого века. Она так трогательно волновалась и старалась ему помочь… Ему сразу стало понятно, что душа этой женщины наполнена добротой. Артуру как раз такого человека и не хватало рядом… К тому же Оксана показалась ему похожей на златовласую волшебницу из книги сказок, по которой он учился читать.
– Но все равно мне приходилось туго. Я все время боялась, что не вытяну в одиночку, подведу Сашку… И вот я как-то проходила мимо здания милиции. Недалеко отсюда, знаешь?
Артур кивнул, не решившись вставить ни слова.
– Оно огорожено металлической сеткой. И вдруг я заметила прорвавшийся на волю бутон лилии. Пробрался сквозь крошечное отверстие… Трогательный, слабенький, он нашел в себе силы распуститься на свободе, раскрыться навстречу солнцу, – она улыбнулась, точно увидела все наяву. – Оно тоже робко пробивалось сквозь угрюмые облака. Я не смогла пройти мимо. Коснулась цветка пальцем и… Расплакалась, представляешь. Много лет вообще не плакала, а тут… Эта лилия, распустившаяся, несмотря ни на что, вдруг показалась похожей на меня саму. Она не соглашалась быть выброшенной из жизни. И я отказывалась принять это…
– И ты не ошиблась. – Повернув руку, Артур поцеловал ее ладонь. В ней не было младенческой мягкости, но ему нравилось ощущать, как сливается их кожа.
Оксана пальцем смахнула слезу с ресниц:
– Жизнь только начинается, правда?
– О, привет! – раздался хрипловатый спросонья Сашкин голос. – Вы тут без меня чаи гоняете?
Она обхватила мать за шею, клюнула в щеку:
– Доброе утро, мам!
Артуру только хитро подмигнула, так у них повелось: Сашка изображала, будто знает о них с ее матерью некую страшную тайну. Подмигнув в ответ, он прислушался к себе и с облегчением перевел дух: никакого отторжения. То, что Сашка оказалась похожей на отца, ничуть не изменило его отношения к ней. Она оставалась той самой девчонкой, которая ужасно нравилась Артуру…
– Тебе заварить? – запрокинув голову, Оксана улыбнулась дочери.
Изгиб ее шеи был мягким, плавным. Сашка опустила руки ей на плечи и пальцами погладила ключицы. Наблюдать за ними было сплошным удовольствием…
– Я сама, – Сашка хмыкнула и, оторвавшись от матери, потерла живот. – Надо еще подумать, чего просит мой желудочек.
Ни разу Артур не видел ее в халатике или платье. Сашка разгуливала по дому в легких оранжевых шортах и желтой футболке, вся такая цитрусовая, маленькая…
«Еще тот фрукт!» – усмехался он про себя. Но если внутри этой девочки и бродил кислый сок, способный выесть глаза, Артуру она еще ничем не навредила.
Когда Артур ушел, мама взяла меня за руки и усадила к себе на колени. Это не было чем-то из ряда вон, мы часто сидели так, во мне веса-то сорок пять килограмм! Но на этот раз меня насторожил ее взгляд.
– Что случилось?
Она виновато заморгала:
– Детка, случилось… Большая беда. Папу… убили. Утопили в собственном бассейне…
Это было чудовищно, но я испытала облегчение, услышав ее слова, потому что уже приготовилась к худшему. Не знаю, чего я опасалась… Если бы что-то произошло с Машкой, это резануло бы меня по сердцу, хоть мы и не особо ладили с ней в последнее время. Но моя память пестрела забавными картинками нашего с ней детства, когда мы были парой неразлучников, и Машку не тяготило то, что приходится таскать с собой младшую сестру.
Она плела мне венки из одуванчиков и тыкала желтыми головками в нос, отчего я походила на желтушного клоуна, но нисколько не обижалась – это же было смешно! У бабушки в Дмитрове мы облазили все остатки крепостного вала и ров – тогда Машка не боялась перемазаться землей и травой. У нее были ободранные коленки и обкусанные ногти… Мы воровали с ней сливы из чужих садов и убегали со всех ног, задыхаясь от страха, который колотился в груди, хотя никто за нами не гнался. Потом так весело было перебирать эти моменты…
Отец не оставил таких воспоминаний. Вообще никаких. Когда я пыталась выудить из памяти хоть что-то хорошее, связанное с ним, в голове разливалось нефтяное пятно, в котором вязло и задыхалось все живое. Моя жизнь настолько освободилась от него, что известие о том, что отец убит, уже ничего не изменило.
Я осознавала, что должна испытывать хоть какие-то эмоции, но мое сердце даже не сжалось. Кажется, мама все же была огорчена… Она была добрым человеком и не проклинала его ежечасно. А теперь ей было неловко даже за те редкие приступы ярости, когда она орала на бывшего мужа в трубку и требовала оставить нас с ней в покое.
– Поплачь, если хочется, – она ласково потерлась лицом о мою шею.
И я поняла, что ее саму тянуло всплакнуть.
– Мне не хочется, мам…
– Правда? Но ведь это… это…
Когда я обняла ее, мама всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и пробормотала:
– Это ведь ужасно… Сначала Влад, теперь папа. Что происходит? Неужели это сделал один человек?
Почему-то до этой минуты я никак не связывала эти два убийства… А ведь почерк был один – оба были утоплены, хоть и в разных водоемах. Только слепой мог не увидеть этого…
Артур, конечно же, все понял, хотя на первый взгляд отца и Влада ничего не связывало, чтобы они оказались в одном перечне жертв. Кроме Машки… Я обмерла: сказал ли он маме об этом? Не стоило нагонять на нее ужас. Возможно, с моей сестрой это все же никак не связано, а маму удар хватит, если она решит, будто нам угрожает опасность. По крайней мере, одной из нас…
Мне захотелось немедленно позвонить Артуру, чтобы выяснить, какие у него возникли версии, но мама еще всхлипывала у меня на груди, и я не решилась оставить ее наедине с горем. Каким бы призрачным оно ни было… Я понимала: она оплакивает не того Сергея Каверина, который бросил ее без денег и с ребенком, чтобы потешить собственную похоть, а некоего юношу, знакомого мне лишь по старым снимкам, где он здорово смахивал на актера Олега Видова. Таким я отца не помнила… Или не хотела вспомнить.