Юлия Лавряшина – Улитка в тарелке (страница 2)
– Как это – дышала?
На этот раз Мира уже не рассердилась, потому что травяные глаза Эви сморгнули пленочку недоверия. Она улыбнулась засветившемуся в них изумлению: «Вот то-то же!»
– Совсем как человек.
И чтобы стало понятней, снова несколько раз глубоко вобрала воздух, для убедительности прижав к груди ладонь. Так было заметно, как она приподнимается.
Завороженно проследив за ней, Эви прошептал:
– Я такого не видел.
– Ну конечно не видел! По правде же такой воды не бывает. – У нее дрогнули уголки губ. – Знаешь, ее было так много! Она везде была, куда ни посмотришь. Я специально вертелась во сне… Одна вода! И почти вся синяя.
Подумав, Эви мрачно согласился:
– Это было красиво. И ты правильно сказала – странно. Разве во сне видишь, чего не бывает?
– Но мы же летаем во сне! Ты сам говорил, что летал, – заспорила Мира, испугавшись того, что он опять перестанет ей верить. – А по правде – нет. Видишь!
Словно не слыша ее, он печально вздохнул:
– Наша речка совсем не синяя.
И вдруг встрепенулся:
– Так ты тоже летаешь во сне?
– Дрим говорит, что когда мы станем взрослыми, то больше не будем летать.
Мира на секунду задумалась, прежде чем открыть Эви эту грустную правду. Все-таки ему было всего одиннадцать, а ей на год больше, и она должна защищать его от самого плохого в жизни. Но Мира точно не знала, когда именно их сны отяжелеют и совсем осядут на землю. Вдруг это произойдет уже этой ночью или следующей, а Эви окажется не готов и расстроится или, чего доброго, испугается?
Она решила: лучше предупредить его о том, что не все так замечательно в той взрослой жизни, к которой они рвались, чтобы наконец почувствовать себя сильными и быстрыми. Наверное, Дрим рассудил точно так же, когда открыл этот секрет ей самой.
Ничего не сказав на это, Эви вытянулся на теплой, как щека, траве на склоне оврага, по которому все время тянуло скатиться вниз. Зимой, когда ручей замерзал, они так и делали, выкатываясь прямо на лед. В прошлом году Мире удавалось проделывать это раз десять за день, а в этом только четыре, так тяжело стало снова взбираться наверх. Сердце совсем не давало ей дышать, сбиваясь, забирая на себя каждый вдох.
Это почему-то напугало Миру, хотя она видела (специально остановилась посмотреть!): то же самое происходило и с Эви. Но ей все равно казалось, будто сердце сейчас выскочит совсем, покатится вниз и станет таким тяжелым, что лед обязательно треснет. И темная вода, которая зимой кажется страшной, затянет ее сердце, чтоб уже никогда не выпустить. И только неистраченные сердитые пузырьки еще чуть слышно побулькают на поверхности. А потом лопнут… Это произойдет быстро.
Мира попыталась рывком перевернуться на живот, но это вышло неуклюже, совсем не так, как прошлым летом. Или она все сочинила? Сама же замечала: в памяти то и дело все перепутывается настолько, что и не разобрать – было это на самом деле или приснилось? Мира боялась сказать об этом даже Эви, ведь он мог подумать, что она становится какой-то дурочкой.
Сейчас ее почти обрадовало, как бестолково заметались в траве муравьи, пытаясь найти нечто очень нужное для себя, а блестящие жуки, которые ползли навстречу, еще не замечая друг друга, то и дело замирали и прислушивались. Может, они, как Эви, слышали музыку цветов? А может, Мира слишком громко дышала от радости, видя эту мелкую, но такую важную жизнь.
От всех мыслей, что сегодня смешались в голове, ей расхотелось смотреть на небо, которое она вообще-то любила. Но сейчас оно напоминало воду из ее сна, только не дышало. И сама вода не слушалась, перетекала в тот зимний ручей и грозилась поглотить ее сердце.
Если б это случилось… Нет, это, конечно, никогда не случится! Но если просто представить… Тогда Мира уже не стала бы взрослой, и ее сморщенная кожа в противных коричневых пятнах уже не превратилась бы в гладкую, как у Дрима. И не перестали бы дрожать руки, и ноги не сделались бы легкими, как у всех воспитателей, которые могут по полчаса, а то и больше прыгать по корту или бегать за баскетбольным мячом. А потом они еще и до ночи снуют между домиками, нисколько от этого не уставая. Детям же то и дело требуется присесть, хоть ненадолго, чтобы перестала болеть поясница и успокоилось сердце.
– Вы маленькие, и сил у вас мало, – объяснял Дрим, и она ему верила.
Не только потому, что он умел читать, как все взрослые, и много чего знал. Главное, он был честным. Если Дрим шепотом сообщал: «Макароны сегодня резиновые, возьми лучше пюре», точно так и оказывалось. Мира сама видела, как кривятся те, кто позарился на толстенькие трубочки, которые она вообще-то любила, ведь в них можно было тихонько посвистеть.
Дрим никогда ее не обманывал. Он подтверждал, что за Стеной, которой заканчивался их мир, страшная-страшная пропасть и у нее даже дна нет. Если, конечно, не считать дном другую планету, до которой еще лететь и лететь. И хоть он говорил об этом всегда с неохотой и странно морщась, Мира знала, что можно не сомневаться, все так и есть. Просто рассказывать об этом страшновато, тем более – представлять.
И кожа у нее обязательно должна была разгладиться, ведь Дрим говорил, что это естественный процесс: дети растут, их морщины растягиваются, и постепенно ребята становятся такими же красивыми, как взрослые. Да и сил у них все прибавляется и прибавляется, это так здорово!
Однажды… Мира часто, зажмурившись, воображала этот день… Однажды этих самых сил станет очень много! Она даже сможет бегать, не задыхаясь, и забираться на деревья, не опасаясь сорваться из-за того, что ноги становятся ватными и трясутся.
– Давай залезем на дерево!
Эви, задремавший от тепла, как кот, смешно заморгал. Зелень в его глазах сгущалась постепенно, будто тоже медленно приходила в себя.
– На какое еще дерево?
– Да на то, где красные ранетки. Знаешь, вкусные! Я с земли подбирала. Но наверху они ведь еще вкуснее!
– Как же мы залезем? – Он с сомнением посмотрел на свои тощенькие, дряблые ноги. – Силенок не хватит.
Мира заспорила:
– В прошлом году я же лазила, помнишь? С чего же сейчас их не хватит?
«А вдруг не хватит? – Пузырьки возле сердца сделались ледяными и разом впились в него. – Да ну… Я же расту. Значит, и сил должно становиться все больше и больше. Так Дрим говорил…»
Для начала опустившись на четвереньки, она с трудом поднялась, выпрямилась и переждала привычное головокружение, от которого в глазах возникал целый мушиный рой.
– Пойдем! – Она дернула мальчика за руку. – Знаешь, они какие хрустящие! У меня прямо слюнки уже текут.
Эви поднялся, но было видно, что он совсем не горит желанием лезть на дерево. Пристально разглядывая что-то у реки (Мира тоже оглянулась, но ничего особенного не увидела), он пробормотал:
– Можно кого-нибудь из взрослых попросить. Им же легче залезть! Прата, например. Он не откажется.
– Но мне самой хочется! – закричала Мира, наступая на него. – Когда они – это же совсем другое. Они и так все для нас делают: готовят, книжки читают, стирают… Всё! Но мы же тоже должны хоть что-то делать, а то так вырастем и ничему не научимся. Как тогда?
– Откуда берется стиральный порошок?
Она уставилась на него в недоумении:
– Что?
Мальчик виновато растянул синеватые сухие губы:
– Я вот все думаю: откуда вообще все берется? Порошок, мыло, продукты… Туалетная бумага – откуда?
– Что значит… Я… Я не знаю…
Ее поразило, что Эви заметил то, о чем она сама даже не задумывалась. Обычно Мира первой видела самое важное, над чем стоило ломать голову.
От растерянности она ухватилась за свой проверенный спасательный круг:
– Надо у Дрима спросить!
Эви посмотрел на нее как-то странно:
– Может, он и не скажет… Может, это их взрослый секрет. Бывают же такие!
– Что секретного в том, откуда туалетная бумага берется?
– Ну не знаю… А почему тогда они не говорят?
– Потому что… Потому что никто и не спрашивал! Вот ты разве спрашивал?
Медленно запрокинув голову, отчего сухая кожа на шее стала почти гладкой, Эви мечтательно проговорил:
– А может, все это привозят с какой-нибудь звезды…
– С планеты.
– Со звезды! – заупрямился он. – И там, наверное, живут такие же дети, как мы.
– И взрослые. Как Дрим.
Эви вдруг рассердился:
– Надоела ты со своим Дримом! Вечно только: «Дрим! Дрим!» Прямо влюбилась!
«Вот и тогда было так же», – внезапно вспомнилось ей. Она чего-то испугалась («А чего испугалась? Не помню…»), и сердце ее просто исчезло. Это продолжалось недолго, но Мира ясно помнила, что совсем не ощущала его. Не так, как бывает, когда ничего не болит и тоже вроде не замечаешь никаких органов в отдельности. По-другому – вместо сердца возникла холодная пустота. Вроде той, которая подкарауливала за Стеной. Если б Мира провалилась туда целиком, то уже не выбралась бы. Но сердце все же успело ухватиться за ребра и удержалось.
– Ничего я не влюбилась.
Она сама удивилась: вместо обычной запальчивости в голосе прозвучало что-то… как будто сухие листья зашелестели. Это был печальный звук.