Юлия Лавряшина – Рикошет (страница 33)
— Маленький мой!
И подхватила Ромку на руки — она ведь была не такой маленькой, как бабушка, у нее хватало сил поднимать его.
От ее родного запаха у него счастливо сжалось сердце.
— Мамочка, — прошептал Ромка и вжался лицом в ее шею.
Кто-то присвистнул, и молодой голос произнес:
— Неслабый домишко…
А женский голос отозвался:
— Поверь, ребенку не это нужно. Мы с мамой были счастливы в нашей маленькой квартирке…
— Я верю, Саш, — ответил тот же голос. — Я знаю. Думаешь, мне не хотелось бы оказаться на месте этого мальчика?
Оторвавшись от маминой шеи, Ромка с подозрением поглядел на парня с пушистой головой: «Он хочет обнять мою маму?! Зачем это?»
Но парень так хорошо улыбнулся, встретив его взгляд, что у Ромки отлегло от сердца. И он догадался: наверное, он говорит о своей маме! Неужели он тоже потерялся?
«Ничего не изменилось в этом городе за два года.
Накануне выпал снег. Был конец октября, и все надеялись, что снег не растает. К ноябрьским праздникам обычно наступала зима.
Город показался Сергею Карелину торжественным и притихшим. Машина почти бесшумно скользила по белесой от заморозков дороге, и голуби расхаживали по самой обочине, нервно подергивая шеями.
Сергей через зеркало взглянул на водителя, но тот даже не скосил глаз. Конечно, он знал, что везет знаменитость. Наверное, привык возить известных гостей и чутко реагировать на их настроение. С Карелиным он был молчалив и вел машину уверенно и спокойно, без того подобострастного лихачества, которого Сергей терпеть не мог: и мы, мол, не лыком шиты.
— Снег, — негромко сказал водитель, не отводя глаз от дороги, и переключил скорость.
Сергей машинально проследил за его рукой и перевел взгляд на стекло. Действительно пошел снег, и это внесло некоторое успокоение в сжавшуюся в комок душу. Он никогда не был спокоен перед концертом, но ему повезло с лицом: и зимой оно оставалось смуглым и по-индейски непроницаемым. Когда Сергей бывал взволнован или зол, у него только светлели глаза. Но этого никто не замечал.
«Врешь, — подумал он, медленно опуская стекло. — Уж Ольга-то всегда замечала».
— Снег идет, — еще раз сердито буркнул шофер и взглянул в открытое окно. Снежинки, медленно вращаясь, оседали в складках кожанки Карелина.
«Да пошел ты», — с неожиданным раздражением подумал Сергей, но все же закрыл окно. Снег сразу залепил стекло колючей на вид пеленой.
За мостом показалась тяжеловесная серая громада концертного комплекса. Он знал, что там уже ждет разношерстная толпа с лозунгами и панцирем из значков на груди. Его станут хватать за куртку и вопить, пока он не скроется за дверью служебного входа, закрытой для посторонних. Они будут ждать его слова, и Сергей непременно крикнет:
— Привет, ребята! Спасибо, что пришли.
Он уйдет, а они еще долго не смогут успокоиться и будут, захлебываясь, обсуждать, какой простой и свойский парень этот Сергей Карелин. А потом ворвутся в зал и встретят его свистом и визгами. И когда он споет первую песню, они с ревом бросятся к сцене и начнут выбрасывать вверх сжатые кулачки и лезть друг другу на плечи. Некоторые из них зажгут спички или бенгальские огни, а другие, желая взять реванш, полезут на сцену. И тогда выбежит ведущая Галя и начнет, задыхаясь, доказывать им, какая они замечательная публика, особенно когда не прутся на сцену, как последние скоты… А он будет петь и петь, не говоря ни слова, не прогоняя их, но и не привечая, и от его манеры они тоже придут в восторг, потому что каждый из них мечтает стать таким же сильным, невозмутимым и неотразимым мужчиной.
Сергей раздраженно щелкнул языком и покосился на водителя. Его дети наверняка получили пригласительные на концерт. Они тоже будут скакать у сцены и выбрасывать вверх кулаки, а забывшись, начнут щелкать семечки, потому что, в сущности, им абсолютно наплевать, о чем он поет. Разве можно услышать стихи, оглохнув от собственного свиста и топота резвых молодых ног? Они выбегают к сцене ради себя, а не ради него. Это их единственный шанс быть замеченными. И потому они будут до исступления кричать, свистеть и бить в онемевшие ладоши. Это не те слушатели, которых он ждет. Но сможет ли он петь, если никто не выбежит к сцене?
— Приехали, — едва разжав губы, сказал шофер и обернулся к Сергею. — Счастливого выступления!
— Спасибо, — ответил Сергей и переклонился к заднему сиденью за гитарой.
— Вы — бард или кто? — спросил водитель, доставая сигареты.
— Или кто, — сказал Сергей, осторожно пронося гитару над его головой. — Ну еще раз спасибо вам.
— После второго концерта буду у служебного входа, — предупредил водитель, закуривая. — Снег-то как повалил.
— Зима. — Сергей открыл дверцу и выглянул из машины.
— Ждут, ждут, — заметил шофер, усмехаясь и утирая рукой рот. — Перед каждым концертом тут торчат.
«А твои-то, думаешь, где?» — подумал Сергей и вышел из машины. До служебного входа оставалось еще метров двадцать, и пройти их нужно как можно быстрее.
Сбоку кто-то приглушенно крикнул: «Вот он!», но Сергей не остановился. Земля застыла скользкой коркой и уходила из-под ног. Он чуть не потерял равновесие, но несколько рук тут же сжали его локти. Слегка сморщившись, Сергей тут же благодарно похлопал одного из поддержавших по плечу, на секунду выхватив его румяное лицо из остальных. Мальчишка задохнулся от восторга и крикнул ему вслед:
— Автограф! Сергей, автограф!
Карелин добрался до двери и рванул на себя ручку.
Когда он, наконец, ушел со сцены, то закрылся от всех в неуютной, темноватой уборной, где столик с зеркалом и винтовым креслом напоминал парикмахерский салон, а на беленой стене почему-то висела большая фотография никогда не бывавшего здесь Бориса Гребенщикова.
Он присел к столику и опустил лицо на его прохладную гладь. Через час начнется второй концерт. Он должен уйти за этот час от зала, школьников, орущих в микрофон: «Девятый “Б”, налетай!», от дрожащих от восторга девочек с цветами.
Хотелось думать о том, что наступила зима и под окнами, должно быть, уже намело сугробики. И еще о том, почему в этом городе все осталось на своих местах? И те же люди ходят по улицам, поднимая лица навстречу кружащемуся в свете фонарей снегу. Они только немного постарели за эти шесть лет. И город постарел. Два года назад, когда он гастролировал здесь, то, упиваясь успехом, не заметил этого. А сейчас понял: раньше здесь было веселее и светлее, фонари горели чаще, а дороги были целее. И больше строили новых домов. От этого город казался живым и молодым. Или это он был таким тогда?
За окном совсем стемнело, но Карелин не включал света. Он не боялся темноты даже в детстве, правда, сейчас его пугали ночи с участившимися бессонницами и незнакомым страхом смерти. Однажды ночью Сергей понял, что жить дальше, собственно, незачем. Он достиг всего, к чему стремился, ведь мечты его были честолюбивы и мелки. Перед ним не было больше цели, и он мог писать только о ничтожности жизни, брошенной в волны судьбы. Стихи выходили пошлыми, а о другом не писалось. Он рвал их и бежал на воздух, боясь оглянуться в прошедшие шесть лет жизни.
«Чушь, — простонал он и переменил щеку. — Всегда может быть одна-единственная, но недоступная, к сожалению, цель — достичь в своем деле совершенства. Все уперлось в то, что я стал кумиром, не переставая быть обывателем. Эти мальчишки подражают мне, а я не могу ничего им дать. Я красив и пуст, как мыльный пузырь. У меня есть мои песни. Но я все меньше верю самым старым из них. Я перестал быть борцом, потому что передо мной не осталось преград…»
Скрипнула дверь, заставив его поднять голову. Он плохо видел в полумраке и не мог через зеркало разглядеть лицо вошедшего. Кажется, это была женщина. Сергею не хотелось сейчас видеть женщин и принимать от них цветы. В этом ему всегда чудилось нечто унизительное, будто он не мужчина, а памятник мужчине.
Обернувшись, он нехотя поднялся навстречу. В последнее время после выступлений у него стали болеть ноги, и это серьезно его беспокоило. Женщина тоже шагнула к нему, и ее удивительно белое лицо выплыло из сгущающейся темноты.
— Привет, — неожиданно громко сказала она, приподняв правую руку. — Что, не узнаешь старых друзей?
— Узнаю, — ответил он, громко сглотнув. — Конечно, узнаю, Оля…
— А-а, — не понижая голоса, произнесла она и огляделась. — У тебя тут есть куда присесть? Я чуть-чуть выпила, и мне бы лучше посидеть.
— Я понял, — сказал Сергей. — Садись в это кресло, а я устроюсь на полу.
— У моих ног? — она неприятно рассмеялась и плюхнулась в винтовое кресло.
— Если угодно…
Ольга оттолкнулась ногой и стала кружиться в кресле, запрокинув голову. Она была без шапки, и темные волосы скользили по спинке кресла, касаясь лица Сергея.
— Итак, — сказала она, внезапно остановившись, — ты — столичная знаменитость. Ох, как кружится голова… Я все же решилась к тебе прийти. В прошлый твой приезд я ждала, что ты сам отыщешь меня… Что за бред я несу? Ты не удивляйся, я немножко выпила. Миежко-миежко, как говорит моя дочь. Да, у меня ведь родилась дочь. Когда? Давно. Очень давно…
Она приблизила лицо к зеркалу и скривила губы:
— У-у, морда… Одни глаза и торчат. Мой муж говорит: шары. А еще он говорит: зенки. Да… А что ты удивляешься? У нас же глухая провинция. Ты ведь жил здесь, сам знаешь. О-о, какая я свинья! Я пришла перед концертом и мешаю тебе отдыхать. Напилась, как дрянь, и несу чушь.