Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 52)
– Я всегда это знал, – невозмутимо отозвался Никита.
Можно было бродить под звездами и бормотать стихи, погода позволяла. Свои ли, чужие, какая разница?
«Я точно такая же часть отца, как и эти вирши, – рассуждал Марк, шагая по малолюдному проспекту. – Значит, мы в равной степени принадлежим друг другу».
Когда-то по вечерам этот проспект был залит электрическим светом, и желтые, в бордовых ободках фасады домов отражали его, сохраняя краски уснувшего солнца. Но в последние годы тьма оживилась, и цепочки огней на крышах гасли одна за другой.
«Скоро мы будем бродить как слепцы – на ощупь», – сказал Бахтин незадолго до смерти.
Задумавшись, Марк и не заметил, как свернул с проспекта во двор и вышел на тихую улочку, показавшуюся ему знакомой. Растерянно огляделся, и его пронзило ужасом: из восстановленной витрины на него глядел ясноглазый манекен, одетый точно так же, как несколько дней назад. Время перетасовало настоящее и прошлое, и тот вечер исчез, будто его и не было. Ничего не произошло, и никто не догадывается, почему какой-то нищий старик умирает в реанимации.
Заставив себя оторвать взгляд от сияющих злорадством глаз манекена, Марк пошел прочь, сперва с трудом передвигая ноги, но с каждой секундой ускоряя шаг. Одинокие фонари освещали только крошечные пятачки, не позволяя узнать улицу, по которой он бежал. И лишь выскочив сбоку от серого здания вокзала, Марк остановился. Несколько мгновений он оторопело озирался, не понимая, как оказался тут.
«Он обитает здесь, – быстро бегая взглядом по лицам людей на площади, думал Марк. – Но я же не собирался идти к нему сегодня. Мы договаривались – в воскресенье… И если я не приду с деньгами, то он сам найдет меня. Он так сказал, и я ему верю. Уж этот-то найдет. Но не сейчас, не сейчас! Еще рано…»
Он повернулся, чтобы пойти домой, где можно вновь погрузиться в наркотическое забытье братьев Самойловых, которых теперь слушал, не заботясь о присутствии матери. Но не успел Марк сделать и нескольких шагов, как снова замер, парализованный страхом. Прямо на него, незаметно отделившись от мрачной громады вокзала, шел тот самый охотник на собак и стариков. Заломив мальчишке руки за спину, его вели два омоновца. Все трое глядели на Марка и направлялись к нему. Их разделяло каких-то десять метров… Девять… Восемь…
– Нет! – тонко вскрикнул Марк, отступая. – Нет!
Он бросился бежать, но страх не отставал, цепляя за ноги, насвистывая в уши: «Смешаешься с быдлом… Станешь грязью…» Резкая боль в боку заставила его остановиться. Марк глубоко вдохнул и обернулся так резко, что в шее раздался щелчок.
Позади никого не было. Омоновцы и не думали его преследовать. Уперевшись ладонью под ребра, Марк торопливо вернулся и увидел, как зловещая тройка направляется к районному отделению милиции.
– О боже! – Он засмеялся и обессилено опустился на пыльную решетку ограждения. – Что я за идиот… Теперь домой…
Но ему пришлось задержаться еще раз.
Ровное дыхание уснувшего двора прерывалось коротким повизгиванием старых качелей. Марк невольно замедлил шаг и вгляделся во тьму, прореженную слабыми полосами света, падавшего из окон. У него были зоркие глаза, но будь Марк даже близорук, он все равно бы узнал одинокую длинную фигуру. Ему захотелось убежать, но он решил, что уже слишком много бегал сегодня, пора и остановиться.
Он сунул руки в карманы джинсовой куртки и вразвалочку направился к Ермолаеву. Качели пронзительно вскрикнули и затихли.
– Привет, – небрежно сказал Марк, остановившись в двух шагах. – Что это вы тут делаете?
Ермолаев пристально глядел на него, обдавая запахом пива, и молчал. Когда он заговорил, Марк почувствовал невольное облегчение.
– Черт бы тебя побрал, Марк! – с досадой произнес Ермолаев. – Черт бы тебя побрал! С какой стати я должен о тебе думать? Почему ты заставляешь меня испытывать вину, ведь я точно знаю, что ни в чем не виноват! Кто ты такой? Что ты из себя представляешь? Смазливый мальчишка, написавший пару приличных стихов, слушающий дурацкие песенки и не желающий меня знать… Чем ты меня держишь, а? Я ведь тебя даже не знаю, и главное – знать не хочу!
Он больно схватил Марка за руку и рывком усадил рядом с собой. Их дыхание смешивалось, и мальчику не хватало воздуха, он захлебывался запахом пива.
– Я вас ненавижу, – прошипел Марк, пугаясь нарастающего в нем жара. – Зачем вы явились? Зачем напились? Завтра же конкурс, как же вы будете…
Ермолаев откинулся назад, но не выпустил руки Марка, лишь слегка ослабил пальцы. Некрасивое лицо его было печальным и жалким:
– Я пришел сказать тебе, что ты абсолютно прав: Бодлер или «Агата», какая разница? Это всего лишь разные ступени, ведущие нас к ненависти. Мне надо было учиться любви, а я не смог простить ей маленькую глупость, потому что Бодлер кричал во мне: «Мы каждый за себя! Нет ничего святого!»
– Вы говорите о Кате? – с облегчением спросил Марк. – Она так и не рассказала мне о…
– Не рассказала… Вот и хорошо. Зачем тебе это знать? Мы оба слишком доверились чужим мыслям: я – Бодлеру, она – Роллану. А самих себя мы не умели слушать. А теперь уже поздно. Я пришел сказать тебе, чтоб ты постарался жить своими чувствами, а не теми, о которых поют другие.
Марк почувствовал себя уязвленным. Выдернув руку, он холодно сказал:
– У меня своя голова на плечах. И, смею надеяться, не плохая. И я не просил ничьих советов.
– А вот я бы не отказался от хорошего совета. Сейчас бы не отказался. Слушай, пойдем ко мне, я почитаю тебе стихи, выпьем пива.
– Нет!
Марк отскочил от поднявшегося Никиты.
– Ну что ты… Куда ты? Не уходи, Марк. Мне нужно с кем-то поговорить.
– Поговорить, да? Именно со мной? Потому что я похож на нее?
– Да не кричи ты!
Ермолаев схватил его за плечи и встревоженно оглянулся, но двор был пуст.
– Да что с тобой? Почему ты меня боишься?
– Я не боюсь! – Марк вырывался, чувствуя, что сейчас расплачется и еще ниже падет в глазах этого человека, которого хотел только ненавидеть. Ненавидеть.
– Марк… Марк… Марк!
Крик настиг его возле самого подъезда. Марк споткнулся, пытаясь сделать рывок, и упал на погнутую кайму крыльца. Поднявшись, он оглянулся и увидел, что Ермолаев по-прежнему стоит возле качелей. Охваченный внезапной жалостью, Марк сделал было шаг назад, потом опомнился и заскочил в подъезд.
Ночью ему приснилось, что он пытается вырваться из зеркального лабиринта, мечется, отбивая ладони о холодное стекло, но из каждого зеркала на него глядит Ермолаев.
Услышав звонок, Марк предусмотрительно спрятал в стол папку со стихами и настороженно прислушался. Конкурс был назначен на пять часов, и Катя собиралась зайти после обеда. Сейчас же мать еще только накрывала на стол…
До него доносились женские голоса, и у Марка немного отлегло от сердца.
«Я становлюсь психом! Они не смогут вычислить меня», – прошептал он слова, которые повторял несколько раз на дню.
– Марк! – резко прозвучал голос матери, и он невольно передернулся: Марк терпеть не мог, когда в доме кричали.
Подавив вспыхнувшее раздражение, он, легко скользя, вышел в переднюю и слегка опешил, увидев Милу Гуревич.
– Привет, Марик! – сказала она весело, но напряжение, с каким Мила удерживала на лице улыбку, скрыть было трудно.
– Привет…
Он озадаченно взглянул на мать, но та лишь лукаво улыбнулась и показала глазами: приглашай гостью.
– Проходи, – неуверенно сказал Марк, лихорадочно вспоминая, не обещал ли чем-нибудь помочь.
– Да? Спасибо!
«А ты будто ожидала чего-нибудь другого!»
Он помог Миле снять плащ и еле удержался, чтобы не указать на темное пятно возле верхней петли. Для визита девочка оделась в ярко-красный пушистый пуловер, слегка оживлявший ее бледное толстогубое лицо, и черную шерстяную юбку.
«У нее колени выпирают, а она короткое нацепила», – заметил Марк и в который раз удивился тому, как удается некоторым людям выставлять себя в самом невыгодном свете.
– Проходи в мою комнату, – пригласил он и чуть коснулся рукой ее вздрогнувшей лопатки.
Прикрыв за ней дверь, Марк прислушался: не подкрадывается ли мать?
– Садись, – махнул он рукой в сторону кресла, поглотившего Милу, как перина горошину. – Хочешь кофе? Впрочем, сейчас будет обед. К сожалению, по поводу аперитива мы с маман до сих пор не сошлись во мнениях.
Мила тихонько хихикнула и заерзала:
– Ты говоришь как юный граф, принимающий малознакомую гостью. Ты дома всегда такой?
– А в школе я разве другой?
– А в школе ты вообще никакой. Все перемены что-то читаешь… Кроме Кости ни с кем не общаешься. После уроков сразу домой. Почему? Это разжигает любопытство.
Марк сел на письменный стол и, взяв «Огонек», веером распустил большие листы. Визит Милы начинал его беспокоить.
– Остальных ты уже раскусила?
– Остальные не так занятны.
– Чем же я тебя занимаю? Может, в тебе говорит стремление к национальному единству? Так я ведь еврей только на четверть!
От неожиданности Мила распахнула большой рот, но тут же, опомнившись, поджала губы.
– Глупости, – хмуро возразила она, глядя на Марка исподлобья. – Меня и собственная национальность совершенно не волнует, не то что твоя!