Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 31)

Кофеварка в последний раз громко сплюнула, и Марк осторожно наполнил тонкие чашки. Когда он приподнял их, раздалось мелкое дребезжание. Быстро опустив чашки на раскрытых веерах блюдец, Марк с удивлением посмотрел на руки: никогда раньше они не дрожали.

– Тебе помочь?

Он подскочил, ужаленный звуком ее голоса. Мила инстинктивно отступила, но тут же шагнула к нему и взяла за руку.

– Что с тобой? – участливо спросила она. – Ты словно не в себе. У тебя ничего не случилось?

– Ничего не случилось, – повторил он и отнял руку. – Плохо спал сегодня и кофе до сих пор не могу выпить.

Ей не нужно было объяснять дважды. Подхватив обе чашки, Мила уверенно заскользила по широкому коридору, ведущему к столовой, и Марк двинулся следом, удрученно глядя на ее неровные короткие ноги, плавно шуршащие по старому линолеуму.

«А дома она, конечно же, ходит в хлюпающих шлепанцах на босу ногу». – Он отвел взгляд и с порога улыбнулся нахохлившемуся возле окна Косте.

Марк не любил без необходимости выходить из дома. С четырех лет он привык узнавать мир через книги, и этот мир был несравненно богаче и увлекательнее того, что встречал его за порогом. Настоящая жизнь нагоняла тоску, а люди неизменно вызывали раздражение. С ними никогда не происходило ничего захватывающего, они не умели ни мечтать, ни думать. Можно было заранее угадать и разговоры в автобусе, и выкрики на площадях, и брань в магазине. Улицы были грязны, троллейбусы набиты до отказа, и каждый из этой массы по-прежнему боялся сделать шаг вправо или влево. Самое большее, на что они сумели употребить обрушившуюся на них свободу это начать торговать, а книги учили Марка презирать торгашей. Даже убийцу Раскольникова литература ставила выше…

Возвращаясь домой, в прохладный простор четырех комнат, куда сквозь толстые каменные стены не проникал назойливый гомон города, Марк чувствовал себя так, словно наконец добрался до желанного и единственного бункера. Его озадачивало стремление одноклассников вырваться из дома, чтобы просто послоняться по скользким от расползшейся грязи мостовым. Редкие огни города доставляли им странное языческое наслаждение, объяснить которое Марку было не под силу. Он предполагал, что это остатки первобытного стремления к стадности.

Больших компаний Марк не любил. Иногда, правда, поддавался на уговоры Кости и принимал участие в шумных празднествах, но его вскоре настигало ощущение пустоты, какого он никогда не испытывал в одиночестве, и сожаление о напрасно потраченном времени.

Еще в детстве Марк случайно подслушал кусочек разговора родителей. Отец сказал тогда недовольно: «Странный у нас ребенок. Будто и не еврей… Мы-то все на люди рвемся».

Марк был озадачен. Он уже знал, что есть на свете особые люди – евреи, но не подозревал, что имеет к ним какое-либо отношение. По сути, чистокровным евреем был только дед Марка, женившийся на обрусевшей полячке, тем самым разбавив подозрительную кровь. Еврейские мелодии не брали Марка за душу, а от видов Иерусалима не вздрагивало сердце.

Марк никогда не скрывал происхождения своих предков, но и не афишировал его. В его паспорте было записано «русский», потому что Светлана Сергеевна была стопроцентной славянкой, и в школе мало кому приходило в голову, что Марк Львович Бахтин звучит почти так же откровенно, как Борис Соломонович Горштейн. Но такое внимание к звучанию его имени и характерной изысканной округлости бровей, по которой он сам безошибочно определял евреев, было временным, и Марк знал это. Чем старше он становился, тем яснее виделся тот черный день, когда чьи-нибудь не совсем трезвые глаза прояснятся страшной догадкой: «А ты, случаем, не еврей?»

Все осложнялось еще и тем, что Марк привык думать и чувствовать как русский, с долей беззлобного сомнения: а может, и впрямь жиды во всем виноваты? Ему не очень верилось в существование жидомасонского заговора, но мальчик знал и то, что дыма без огня не бывает. Когда же, случайно оказавшись на уличном митинге, Марк услышал, с каким жаром и ненавистью говорили об этом и рабочие, и университетские профессора, то едва не расплакался на глазах у всех.

Ему стали отвратительны свои попытки завоевать любовь окружающих, ведь он вдруг понял: что бы он ни делал, каких бы подвигов ни совершал, стоит только выясниться одной маленькой детали и… Марк включал телевизор и тут же вжимался в самую спинку кресла, чтобы ненасытные руки с экрана не дотянулись до его горла. Он открывал последние газеты, и вскоре его глаза начинали слезиться. Он садился в автобус и выскакивал на следующей остановке, ошпаренный потоком проклятий в адрес их губернатора-еврея…

Неожиданно Марк начал чувствовать ответственность за дела всех евреев мира, и это угнетало его. Однажды, по обычаю размышляя перед сном, мальчик понял, что только став большим Евреем, знаменитым и богатым, он сможет освободиться от этой рабской зависимости. Тогда Марк и не подозревал, сколько людей решали то же самое до него.

Только от одного человека, кроме матери, Марк не ждал удара исподтишка. И сейчас, встречая Катю возле театра, он чувствовал спокойную радость, которая не может обмануть. Ей было известно о племяннике все, и тем не менее она любила его, Марк это знал.

Они особенно сдружились после смерти его отца, когда порывы февральского ветра затихли последней овацией. Катя уверенно взяла их с матерью под руки, переплетя свои горячие пальцы с их омертвевшими, и увезла к себе, избавив от поминального ужина в Доме актера. Они помянули втроем (Володя и тогда был в отъезде), и Катя смело налила племяннику водки. Выпивал он и раньше, на тайных пирушках с одноклассниками, но тогда захмелел больше ожидаемого, нашел под столом теткину руку и просидел, не выпуская ее, весь вечер, замирая от едва ощутимого поглаживания тонких пальцев. Незадолго до смерти отца Марк впервые был близок с девушкой и самонадеянно решил, что познал все, но вот такое тайное касание оказалось куда лучше всего, испытанного до сих пор. Ему казалось, что сердце вот-вот разорвется – так сильно щемило в груди, и Марк молил только, чтоб это никогда не кончалось.

Потом у Кати заболела дочь, и она долго не приходила к Бахтиным, а сам он наведаться не решался, полагая, что между ними произошло нечто запретное, и не зная, как следует себя теперь вести. Но спустя две недели он вернулся домой, и дверь открыла Катя, веселая и непринужденная, как всегда. У него с души будто свалился камень, и с тех пор они стали ближе друг другу, чем когда бы то ни было.

В который раз он огляделся, надеясь отыскать взглядом Катю, но не обнаружил зацепки, кроме старого фонтана, еще не застывшего в предчувствии зимы. В пасмурной сонливости сентябрьского вечера фонтан будто чувствовал себя смущенным, и вялые струи его пытались начертать в воздухе: зачем я здесь?

«Зачем я здесь?» – повторил Марк и, наклонившись, как в детстве, зажал пальцем одно из отверстий. Струя упруго замерла, холодя подушечку. Марк выждал немного и убрал руку. Была струя или нет – ничего, по большому счету, не изменилось.

Он поежился и потер озябшую руку. Не нравились Марку моменты, когда в голову лезли мысли, которые с натяжкой можно было назвать философскими. И саму-то философию он искренне считал шизофреническим бредом. Мысли, которые он вычитывал в классических трудах, казались столь очевидными, что становилось даже неудобно за тщеславие мудрецов, преподносящих людям прописные истины под видом прозрений. Если же Марк, напротив, чего-то не понимал, то с легкостью списывал одну мысль за другой в разряд «мудрствований лукавых», даже не пытаясь вникнуть в их суть.

Как и отец, Марк любил вещи ясные и увлекательные, как романы писателя, в честь которого был назван. А Набокова старший Бахтин так и не осилил, признавался, что засыпает уже на второй странице.

– Эй, красавчик, поразвлечься не желаешь?

Марк резко обернулся и едва не сбил Катю с ног. В длинном светлом плаще (она вообще носила только светлые вещи), с распущенными волосами, она действительно казалась веселой феей, в желтом зонтике которой прячутся добрые сказки. Его мама не ошиблась…

– Привет! – выдавил Марк, застигнутый врасплох ее всегда неожиданной красотой.

– Привет, малыш, – сказала Катя уже своим обычным тоном и быстро коснулась губами его щеки. – Мы с тобой вместе идем в театр, совсем как взрослые.

– Ты и есть взрослая.

– Правда? А я все забываю об этом. Конечно, меня это ничуть не красит, но я не могу отделаться от ощущения, что так и застряла где-то в десятом классе, – доверительно сообщила она, беря племянника под руку. – Слушай, ты уже чуть не на голову выше меня! Когда ты успел?

– Рос, рос и вырос…

Катя хитро огляделась и заговорщицки прошептала:

– Представляешь, что про нас думают? Совратила старушка младенца…

– Брось, ты выглядишь моложе моих одноклассниц!

Теплый искрящийся взгляд благодарно погладил его лицо:

– Ты прелесть, Марк, ты будешь чудным мужчиной. Мы не опаздываем?

Они вбежали по знакомым гранитным ступеням с потухшими от непогоды искорками слюды, прошли мимо грязноватых колонн и окунулись в царственную прохладу театра. Расправив плечи, Марк улыбнулся и, наклонившись к окошечку кассы, наполовину прикрытому альбомным листом с написанным от руки репертуаром на сентябрь, небрежно произнес: