Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 16)
Наверное, все же лучше тебе прочитать это лет в двадцать… Взрослой девушке я уже могу признаться в том, что годами мечтала увидеть этого мужчину на расстоянии поцелуя. Но если бы не Пласидо Доминго… Надеюсь, в свои двадцать ты не спросишь с недоумением: «А это кто такой?» Я слышала его в Ла Скала еще до того, как театр закрыли на реставрацию. Впрочем, к тому моменту, когда ты прочтешь эти строки, надеюсь, его уже откроют.
Мы были в Милане на гастролях с нашим театром, где я не бог весть на каком счету, но – взяли! И принимающая сторона устроила напоследок праздник: повели нас на «Отелло» в постановке Риккардо Мути. Доминго исполнял, естественно, главную партию, и в его голосе слышалась настоящая боль. Твой отец каким-то чудом оказался со мной рядом, я сидела, боясь дохнуть громко, не приведи господь, кашлянуть… А в конце четвертого акта он вдруг наклонился ко мне (в глазах потемнело!) и шепнул: «Рядом с тобой я понимаю, что в самом деле можно убить, только бы не отдавать другому».
Трудно поверить, но я не расслышала никакой угрозы в его словах, только стон любви, от которой всегда больно. Можно сказать и так: я услышала то, что хотела услышать. Не просто хотела – жаждала! Когда годами иссушаешь себя мечтой о человеке, принадлежащем другому миру, который ни за что не отпустит, даже не ослабит тисков, то постепенно превращаешься в дальтоника, перестающего различать краски мира собственного. Может, я потому и не стала хорошей актрисой, что вся моя природная страсть была направлена на одного человека. Ее уже не хватает на роли…
И лишь ты, мое улыбчивое чудо, зародившееся в сказочной, неправдоподобно красивой Италии, сумела перенаправить этот поток, притянуть мое сердце к своему – крошечному, торопливому. Когда положишь ладонь тебе на грудь, кажется, колибри колотится…
Любил ли он меня? Ненужный вопрос.
Я и тогда не задавала его, захлебнулась шепотом этого человека, его дыханием и обрела возможность видеть и говорить, только очутившись в самолете. И ты уже была во мне, даже мной не угаданная, не почувствованная.
Вот как бывает: жизнь уже стала абсолютно другой, а человеку нужна еще пара месяцев, чтобы понять это. А в те часы полета ощущала одну лишь боль:
Любил ли он меня?»
Гримерша уверенными мазками наносила на ее лицо новые кровоподтеки. Видеть себя не хотелось.
«Хотя это поддельная кровь, – думала Ульяна, прикрыв глаза, которые уже жгло от дыма. – Поддельная боль. Я сама сейчас не человек даже, персонаж. И этим живу. И люблю это, как ни странно! Люблю эту чертову профессию, не подарившую мне до сих пор ни одной роли, за которую можно себя уважать. Лезу из кожи вон, чтобы каждую свою героиню сделать живой, а получается ли? Черта лысого! Этих картонных кукол не реанимируешь! Эту лейтенантшу милиции, например…»
– Ну, все готовы? – прокричал режиссер Спиридонов голосом осипшего петуха. Все в их команде уже были немного простывшими – утренней сыростью природа все сильнее напоминала об осени. – Морды намазали? Тогда вперед. Репетируем.
Сзади в изнеможении прохрипел Кашин, игравший бандита, которого героиня Ульяны пыталась задержать.
– Когда уже снимем? Какого хрена перед репетицией грим наносить?
– Сразу видно, что ты в театре ни дня не работал, – отозвалась Ульяна.
– Моя хорошая, кому он сейчас нужен… твой театр?!
«
– Миленькая, ты что это? Так и в глаз угодить могу. Будешь потом обижаться…
Ульяна улыбнулась окровавленным ртом:
– Да уж не буду. Из-за такой ерунды. Вот если Кашка опять промажет, как вчера, и в нос мне двинет…
Кашин виновато прогудел:
– Да я уж двадцать раз перед тобой извинился. Ну, поскользнулся, с кем не бывает.
Ей опять захотелось закрыть глаза: «Скучно. Мордобой снимаем, а мне скучно…»
– Ну все, красавица! Сделали тебе личико.
– По местам! Начали.
Но ощущение вялости не проходило, как ни пыталась Ульяна встряхнуться, зарядить свое тело энергетикой, необходимой для этого эпизода, разозлиться на… Да хоть на кого-нибудь! На Кашку не получится, очень уж он дурашливый, и играет так себе, врага в нем увидеть трудно. На режиссера? Что злиться на эту бездарность, беззастенчиво использующую наработанные штампы? Еще позволяет себе покрикивать на актеров… Туда же…
Так на кого злиться, что все складывается не совсем так, как виделось из того отрочества, когда она впервые решилась переступить порог театральной студии во Дворце пионеров? Чуть не оглохла тогда от стука собственного сердца… Благо Дворец этот находился в другом районе, в своем не пошла бы. Такая дурнушка в бесформенной кофте… Чтобы засмеяли? Главная роль, о которой тогда мечталось, – Золушка. Разве это не о ней написано? Многим кажется, что ее жизнь и сложилась в точности по этой сказке.
Она вдруг почувствовала, как возникло желание поднять голову, тряхнуть волосами. А что? Маленькая принцесса в ее ладонях – это еще лучше, чем принц на балу, который однажды вполне может обнаружить, что у кого-то ножка еще меньше… И что тогда? Опять фасоль перебирать, сковородки чистить или чем там Золушка занималась? А матерью она быть не перестанет, даже когда Полина вырастет и отправится на свой бал. Даже если не вернется к ней из того дворца… Ведь главное в материнстве – это потребность любить самой и наслаждаться этим, не претендуя на взаимность и не рассчитывая на возврат долгов.
«Это мне захотелось иметь маленькую девочку, а она, может, и не в восторге оттого, что именно я ее родила. – Ульяна улыбнулась, представив нахальную Пуськину мордашку. – Ну ничего. Потерпит».
И тут же отвергла последнее слово. Терпеть – это не для ее девочки. Даже если придется, думать об этом сейчас как о чем-то неизбежном – уже предательство. Ей самой терпеть не в новинку, когда в кино пробивалась, только и стискивала зубы. Хотя спать с режиссером ни разу не пришлось, ни один не осмелился даже предложить. Подруга того времени заметила: «Ты же на них волком смотришь!» Ульяна про себя поправила: «Волчицей».
Может, и впрямь побаивались подступиться, хотя тогда это было сплошь и рядом. В последние годы тяжелее молодым мальчикам приходится, если такое им, конечно, в тягость… А девчонки работают как волы, все потом и кровью добывают.
Ей так же пришлось в свое время, да и сейчас не легче, потому что почти сороковник, целая очередь юных за спиной. Ту подругу как-то незаметно затоптали, она исчезла с экрана, уехала в провинцию. Говорят, играет тетушек в каком-то крошечном театре. Не звонит.
Она резко выбросила ногу, но зафиксировала удар у самой груди Кашина. Вроде неплохо получилось. Теперь нырнуть под рукой этого непрошибаемого, припечатать в пах. Даже некогда подмигнуть Кашке: «Не трусь, я профи!» Он каждый раз отчаянно боится, что Ульяна забудется и двинет ему по-настоящему. Нет, все в порядке. Это кино, ребята.
– С меня кофе, – пообещал он проникновенным голосом, когда сцена наконец была снята. – Я побаивался, что ты отомстишь мне за свой нос.
– Я сейчас не пью кофе. Забыл?
– Ох, миль пардон! Ты же у нас дойная коровка!
– А вот сейчас могу и не удержаться…
– Прости, моя хорошая! Правда, прости…
Налив себе из термоса зеленого чая, Ульяна присела на складной стульчик, покрутила шеей и вдруг забыла, что держит в руках чашку. Прямо перед ней за пустынной бурого цвета степью солнце, уходя, разожгло небо так, что, казалось, огонь сейчас стечет на землю. Застывшие всполохи изогнулись диковинными параболами, внутри которых таилось свинцовое, мрачноватое. Ночь проступала всей своей тяжестью, темными снами, не позволяющими выспаться.
Полинка погружалась в сон, припав к ее груди, и до утра еще несколько раз присасывалась, ища успокоения. У нее были свои коротенькие беспокойные видения, заставлявшие вздрагивать и ворочаться, искать маму. Ульяна всегда оказывалась рядом: спали вместе, Пуська иногда поперек кровати, согнав мать на самый край. Чуть ли не целиком зависнув над полом, Ульяна думала о том, что ведь эта девочка не первой делит с ней постель, но ничей сон ей до сих пор не хотелось оберегать так истово, что даже шевельнуться боишься.
Чай совсем остыл, когда удалось пробиться к действительности сквозь тоску о дочери. Надо было и сегодня взять ее с собой… Но Пуське нужен дневной сон, а в этой степи и уложить негде. Янка осталась с ней дома. Из-за этого сериала Пуська проводит больше времени с няней, чем с ней самой.
Ульяна выплеснула в траву недопитый чай. Беспокоиться не о чем, ее девчуле весело с Янкой, и та умело заботится о ней, даром, что сама только школьный фартук сняла… Все хорошо. За эту роль положен приличный гонорар. Все хорошо.
– Ну и что мы расселись? Команды не слышала?
«Зря я вылила чай, – пожалела она. – Сейчас бы плеснуть ему в морду… Да кипятком! Некоторые любят погорячее…»