Юлия Лавряшина – Гибель вольтижера (страница 54)
Как засыпал Артур, никто из нас не знал.
– Знаешь, я тоже простил бы тебе… что угодно, – сказал вдруг Никита и прижал мои пальцы к губам. – Все на свете простил бы. Лишь бы ты осталась со мной.
– Я не причиню тебе такой боли.
Мы оба подумали о Денисе и Мире, которые делали первые шаги в незнакомой Вселенной, обещающей стать их жизнью. Наверное, у них возникло ощущение, будто они ступают по прозрачному льду, способному надломиться в любую секунду. Я понимала их страх. Ему все еще удавалось иногда подкрадываться и застигать меня врасплох, и тогда, как заклинание, мои губы произносили те слова, которые только что услышал Никита: «Я не причиню тебе боли».
Все случившееся в цирке помогло мне: кому захочется угодить в котел, где кипит безумие страсти, подобной тому, что пережил Венгр? Родственникам разрешили забрать его тело, и они похоронили его вместе со стариком Венгровским. Смерть примирила отца и сына, теперь уже навсегда. Наверняка Андрей поставит обоим помпезный памятник, ничуть не похожий на то, каким был Миша – страдающим и терзающим гибким змеем… Вряд ли Денис Харитонов когда-нибудь придет на его могилу. Хотя по христианским канонам стоило бы.
В конверте, оставленном Виталием Сергеевичем, оказалось еще одно письмо, обращенное к сыну, но я даже просить не стала Артура показать мне его. Хотя в Комитете наверняка «ознакомились с документом», прежде чем отдать тому единственному, кто и должен был его прочесть.
Никто больше не подозревал Дениса, но я не думаю, что ему стало от этого легче. Теперь ему предстояло жить заложником родительской любви. В цирке никто не забудет, как отец с матерью отдали за него свои жизни, забрав чужие. Расстаться со свободой им оказалось труднее, чем с миром вообще. Наверное, эти понятия казались им равновеликими, только смерть вдобавок лишала боли и унижений, а тюрьма усугубляла их.
Я понимала, почему они сделали такой выбор.
– Слушай, выходи за меня замуж, – неожиданно произнес Никита, и губы его побелели.
Это застало меня врасплох, и само собой вырвалось:
– Что?!
– Не отвечай сейчас. Просто подумай, ладно?
– Ладно. Но… с чего ты вдруг? Мы никогда даже не обсуждали этого.
– Нет, – согласился он и скорчил смешную гримасу. – Сам не знаю, что на меня нашло! Но все эти дни я только и думаю об этом. Может, все дело в болезни? Когда побываешь на краю, начинаешь торопиться жить.
«Он говорит всерьез». У меня так заколотилось сердце, будто я резко погрузилась на дно стеклянного сосуда, заполненного водой, и превратилась в одну из аквариумных рыбок, живущих в комнате Артура. Я видела глаза Никиты, полные ожидания, но не могла произнести ни слова.
– Значит, нет? – вздохнул он, расценив мое молчание как отказ, хотя общепринято считать его знаком согласия.
Я сделала усилие:
– Разве я сказала «нет»?
– Ты вообще ничего не сказала.
– Ты сам предложил подумать… Слушай, ты вообще представляешь меня женой и матерью семейства?! Вдруг я не справлюсь? Я даже готовить толком не умею…
Никита беззаботно отмахнулся:
– Нашла проблему! Я-то умею.
– Я… Я подумывала, может, мне все же поступить в институт?
– Конечно, – поддержал он. – На юрфак? Я помогу тебе подготовиться.
У меня отлегло от сердца:
– То есть ты не ждешь, что я встану у плиты и нарожаю тебе семерых детей?
В его смехе тоже послышалось облегчение, хотя это еще здорово смахивало на кашель:
– А ты
– Как раз против этого я ничего не имею!
Он так расцвел, что я чуть не ударила себя по лбу: как можно тянуть с ответом, если запросто можешь подарить человеку такое счастье?! Нет, не только ему. И себе тоже. Я вдруг действительно почувствовала себя чертовски счастливой!
И у меня вырвалось:
– Я согласна.
Его так и подбросило на постели, он обхватил меня и прижал к груди так крепко, что я ощутила биение его сердца. И мне хотелось, чтобы Никита расслышал мое…
– Спасибо, – прошептал он, коснувшись губами мочки моего уха. – Теперь я точно поправлюсь за пару дней.
– И мы устроим свадьбу?
– Настоящую! С белым платьем и букетом невесты. Ты будешь самой красивой невестой!
– Не такой уж красивой. – Мне не хотелось, чтобы мой будущий муж обманывался на мой счет.
Но Никита упрямо замотал головой:
– Самой! Самой-самой.
И мне понравилось то, что он готов биться за меня даже со мной.
А потом мы беззвучно (потому что вернулись после просмотра сериала его соседи по палате) хохотали над тем, как будут выглядеть в смокингах Поливец с Овчинниковым, – нельзя же не пригласить их! Артур-то в любом наряде смотрится кинозвездой…
– Мне сказать ему?
Никита задумался:
– Или вместе объявим, когда меня выпишут?
– Давай вместе, – согласилась я.
Для меня было внове ощутить, как это приятно – все делать вместе. Если бы дежурная медсестра не выгнала меня, я могла бы даже переночевать на одной кровати с Никитой, но ей такая идея не пришлась по душе.
На прощание я открыто поцеловала его в губы и порадовалась удивленному молчанию, зависшему за спиной. Авторитет Никиты в глазах этих парней сразу вырос до небес, хоть я и не поражала воображение, сама знаю.
Зато теперь он мог с улыбкой произнести то, о чем они оба еще и мечтать не начали:
– Моя жена придет утром. Ребята, может, вам что-нибудь захватить с воли?
Я вышла, улыбаясь, и окунулась в осенний вечер, уже пронизанный светом фонарей. Мне показалось, будто уже пахнуло зимой, и, хотя я с детства больше любила лето, сейчас подумалось не о стылых колдобинах на тротуарах, а о новогодней ели, которую мы собирались нарядить рядом с домом, благо кто-то посадил ее лет двадцать назад нам на радость.
Я шла к станции, поглядывая на первые звезды и напевая про себя: «А вокруг ни машин, ни шагов, только ветер и снег…», хотя до зимы было еще далеко. Но я точно знала, что не усну сегодня, как та неведомая девушка с двенадцатого этажа… Мне не хотелось слушать эту песню в оригинале. В моей памяти она навсегда будет связана с голосом Артура, как для него – с голосом мамы.
Наши ангелы всегда имеют человеческие голоса…