Юлия Лавряшина – Гибель вольтижера (страница 14)
Его никто не видел, поэтому Антон не вытирал капли, стекавшие к вискам. Всю жизнь он потратил на то, чтобы постоянно быть на виду, на экране, на обложках журналов, но никто, кроме мамы, не разглядел его настоящего. А она уже ничем не могла помочь…
Неожиданно его слух различил странные звуки. Он вслушивался и не мог понять, что происходит. Но встревожился, даже нашел силы подняться и побрел по квартире, отыскивая источник непонятного. И понял: звуки доносятся из-за входной двери… Будто кто-то всхлипывал там и скребся, прося впустить его.
Прильнув к «глазку», Антон увидел пустую лестницу на четвертый этаж. Никого не было за дверью, но звуки не прекращались. Его вдруг окатило страхом: «Они провоцируют меня! Хотят заставить открыть дверь, чтоб я дал им повод разделаться со мной…»
Отшатнувшись, Антон прижался спиной к старому шкафу, собранному отцом еще до того, как он бросил их с мамой. Почему-то лишь сейчас он осознал, как ненавидит этот шкаф, – почему не выбросил до сих пор? Все, связанное с отцом, вызывало у Антона приступ бешенства: может, мама и заболела из-за этого чертова бабника?! На ум пришло другое слово – грубее… Если б отец сейчас приполз к давно оставленному порогу беспомощным, умирающим, Антон не открыл бы дверь. Пусть подыхает там, как собака!
Последнее слово внезапно отозвалось коротким, но требовательным:
– Гав!
Антон встрепенулся: скулеж, царапанье двери, пустота на уровне «глазка»… Ну конечно, там собака!
Какая собака?!
Стараясь действовать неслышно, он осторожно повернул рукоятку замка, потянул дверь и встретил блестящий весельем взгляд. Дворняга знакомо улыбалась ему, словно они были старыми друзьями. На спине у нее желтел детский рюкзачок с запиской: «Антону Чайкину».
– Мне? – шепнул он. – Ну… Проходи.
Собака не заставила упрашивать себя. Вежливо вошла и села у порога, позволив ему закрыть дверь. На это ушли последние силы, и Антон сполз по стене на пол. Теперь собачьи глаза оказались на одном уровне с его собственными. Она смотрела на него с такой радостью, что Антон с опаской подумал: «Как бы лизаться не кинулась…» У псины была темная, как у овчарки, спина, хвост колечком и светлые морда и грудь. Только сейчас он заметил длинный шрам на ее носу…
– Бедолага… Что ты принесла? – спросил он мягко. – Давай посмотрим.
Он аккуратно снял рюкзачок через ее голову, потом высвободил лапы. Буквы в записке были печатные, не опознаешь почерк, но Антон первым делом подумал о Маринке. И утвердился в догадке, обнаружив в рюкзачке один пакет с лекарствами, второй с пирожками, его он открыл первым. Собака тихо вздохнула, уловив запах.
Поколебавшись, Антон протянул ей пирожок:
– Хочешь? Я, правда, не знаю, с чем они…
Пирожки оказались с мясом, в самый раз! И снова собака удивила его: взяв пирожок, она легла, зажала его передними лапами и начала откусывать понемногу, очень деликатно.
– Да ты барышня! – вырвалось у него.
Таких дворняг Антон не встречал. Бывало, бросал кусок хвостатым бродяжкам, те ловили его всей пастью и громко, с наслаждением чавкали. Потом убегали, не поблагодарив. А эта псина, похоже, и уходить не собиралась, расположилась удобно…
Он тоже так и сидел с нею рядом, и они на пару жевали пирожки. Потом, не вставая, Антон отхлебнул лекарства прямо из бутылочки, а собака улыбнулась ему. У него вдруг перехватило горло – такой знакомой показалась эта улыбка. Но это же собака! Всего лишь обычная дворняжка…
– Тебя мама прислала? – прошептал он, понимая, какую несет чушь. Но уже зная и то, что отделаться от этой мысли не удастся.
Собака тепло дышала ему в колено, ничего не выпрашивая, поэтому он дал ей еще один пирожок и с восторгом проследил за удивительной трапезой.
– Как тебя зовут? У тебя есть имя? Или, может, ты безымянный ангел?
Нет, конечно, он не ждал ответа, не до того еще размягчился мозг. Антону просто хотелось поговорить с кем-то… Хоть с собакой, раз больше никому не был нужен.
– Твоим хозяином я стать не смогу, – решил он сразу расставить все точки над i. – Понимаешь, у меня то съемки, то гастроли. Но ты можешь заходить ко мне в гости.
Она была рада и этому. И от того, как смиренно загадочная незнакомка принимала его скудные дары, у Антона сжалось сердце и снова увлажнились уголки глаз.
– Я пойду лягу, – сообщил он ей. – Ты пока останешься или тебе пора?
Она решила подежурить у его постели.
И еще три дня и три ночи, пока лекарства и пирожки боролись с вирусом за его жизнь, собака сидела с ним рядом, не отлучаясь даже по своим надобностям. Терпела.
А однажды наступило утро, когда он ощутил себя живым. По-настоящему. В полную силу.
– Ты спасла меня, – серьезно сказал Антон и пожал сухую собачью лапу. – Пойдем я тебя выпущу… Нет, погоди секунду!
И он бросился к письменному столу.
…Разгладив слегка помявшуюся записку, снятую с желтого рюкзачка, Лина улыбнулась:
– Вот видишь, это была не такая уж дурацкая идея, как тебе казалось.
Марина обернулась к сестре:
– Какая идея? Я не в курсе.
– Передать Антону лекарство.
– Так ты все-таки…
– Он благодарит. Пишет, что почти здоров.
– Руки помой! – огрызнулась Марина. – Не стоит он того, чтобы из-за него рисковать здоровьем. И своим, и ребенка. Вечно ты всех жалеешь, а тебя что-то никто! Так и будешь имя этого урода скрывать, который…
Она почти ткнула пальцем в большой живот сестры. Отшатнувшись, Лина прикрыла его руками:
– Не говори о нем так. Он не урод. Я его любила с двенадцати лет. А он меня – нет… Даже не замечал никогда. Я ведь не такая красавица, как ты.
– Но как-то же ты от него…
– Это был случайный эпизод. Для него. А мне подарок на всю жизнь. Кому плохо? Если честно, он ничего и не помнит. Можно сказать, я подловила его…
– Блин! Это еще и пьяное зачатие?!
– Мой малыш здоров, – отозвалась Лина сухо. – Я прошла все мыслимые и немыслимые обследования.
– Но все равно же нет гарантии…
– Не было гарантии, что Найда придет к нужному порогу. Но ведь она поняла, кого нужно спасать. Что бы ты ни говорила, а чудеса еще случаются…
Положив ладони на подоконник, Лина улыбнулась окну напротив: «Ты – мое чудо…» Она смотрела на него каждое утро. С двенадцати лет…
Теперь телефон доставлял сообщения чаще, будто вирус уступил дорогу привычной жизни, и она потекла к нему ручейком. Но это – от Марины – удивило его: «Не думай, что это я подослала к тебе собаку. Лекарства и пирожки не от меня. Пошел ты!»
– Не от тебя? – повторил он удивленно. – А от кого же тогда?»
– Как это происходит в твоей голове? – Артур на миг оторвал взгляд от дороги и улыбнулся мне.
Во время завтрака он успел прочитать мой новый рассказ, хоть и поворчал, что я опять не спала, а занималась черт-те чем… Но я-то знала, как Артур доволен тем, что новые рассказы появляются время от времени. Как по нему, так слишком редко. Но творчество как сердцебиение – у каждого свой ритм. Конечно, можно заставить свое сердце биться чаще, но выдерживать такое состояние изо дня в день вряд ли кому-то под силу.
Написать что-то мне удается, только если на душе спокойно и мысли не мечутся в голове шаровыми молниями, а текут ровным потоком. Ночью решающим стало то, что Артур уверил: все будет хорошо, Никита поправится. И нервная дрожь сошла с меня… Разноцветным драже рассыпалась по полу, затаилась по углам. А мой кораблик – кровать – подхватили те самые течения, которые постоянно волновались в закрытом пространстве. И мы с ноутбуком пустились в плаванье…
Я чувствовала Никитино дыхание, пока не дописала рассказ. Удивительно, как питается творчество всем, что происходит с нами, даже самым тягостным: если б он не заболел, эта история не родилась бы…
– Сама не знаю. Как-то само собой, – ответила я, наблюдая, как плывут за окном московские переулки.
Артур всегда находил короткие пути, которых не знали даже навигаторы. Их он терпеть не мог, считал участниками всемирного заговора, которые специально загоняют всех на Третье транспортное, чтобы освободить дороги для некоторых привилегированных. К ним он относил и себя, правда, уточнял, что примазался нелегально.
– Пора тебе показать рассказы профессионалу. Не только же нам с Никиткой читать!
Он упомянул его без опасений, что я разревусь, ведь мы уже позвонили в больницу и выяснили: состояние нашего больного стабилизировалось, температура понизилась на целый градус. Свидания с ним пока запрещены, но завтра Никите, возможно, разрешат пользоваться телефоном, и можно будет хотя бы созвониться.
Мир сразу наполнился красками, и, чтобы поддержать меня, солнце наконец выползло из-за тяжелых туч, и клены встрепенулись, расправив огненные перья, как сказочные жар-птицы.
– Венгровским сообщили еще вчера, – перескочил Артур на то, что волновало его не меньше, чем судьба моих рассказов. – Но со стариком встретиться не удастся, он серьезно болен. Чуть ли не при смерти… Или это отговорка.
– Ну не знаю, – усомнилась я. – Считается, что нельзя врать о болезни. Накаркаешь…
Его плечо приподнялось в сомнении:
– Может, они несуеверны? А хочешь посмотреть, какая обстановка в богатой компании? Наведаемся к Ярославе Венгровской?
– А она примет?
От изумления Логов чуть не выпустил руль: