Юлия Латынина – Джаханнам, или До встречи в Аду (страница 111)

Прямое включение с места событий было назначено на девять часов пять минут – по Кесареву. В Москве это было время двенадцатичасовых новостей, и, хотя спецвыпуски по случаю кесаревских событий выходили каждый час, двенадцатичасовой был по традиции самым длинным.

Максимов торчал в Кесареве три дня, и его канал уже четырежды получил взбучку. Первый раз за то, что Максимов упорно называл в своих репортажах захватчиков завода «чеченскими», а не «международными» террористами; второй раз за то, что Максимов очень скептически отнесся к пресс-релизу ФСБ, утверждавшему, что зафиксированы переговоры террористов по-арабски с их нанимателями в Саудовской Аравии.

Третий раз взбучка последовала за то, что Максимов в кратчайшие сроки разыскал и представил детали кесаревской биографии Халида Хасаева, особенно упирая на его старые связи среди местной правоохранительной элиты. И уж четвертая взбучка была взбучка так взбучка: за то, что Максимов, на свой страх и риск пробравшись за линию оцепления, снял взрыв здания и назвал потом происшедшее «неудачным штурмом».

После этого начальник отдела связи с общественностью местной УФСБ, отличавшийся от попугая только тем, что попугай умеет говорить, вызвал Максимова на ковер и объяснил ему, что об интервью с начальником штаба Савелием Рыдником (о котором Максимов просил третий день) не может быть и речи.

– В поисках дурно пахнущих сенсаций вы облили грязью российские спецслужбы, – сказал начальник ЦОСа, – и весь российский народ. Думаю, что вас уволят.

Максимов тоже так думал. Но он надеялся, что это будет уже после штурма.

Спецвыпуски новостей на четвертом канале шли каждый час, и каждый час означал прямое включение. Желающих говорить по сути дела становилось все меньше, желающих говорить о доблести спецслужб – все больше, и Максимов со вздохом пускал этих людей в эфир, лишь бы не быть вынужденным говорить все, что они говорят, самому.

На этот раз Максимов добыл для эфира вице-губернатора Бородовиченко – пухловатого молодого человека, выбритого и пахшего одеколоном. Было очень жалко, что запах одеколона не передается по телевизору. Бородовиченко маялся перед телекамерой, переступая с ноги на ногу на глубоком снегу, яркий свет приборов делал его лицо более мужественным, и тонущая в темноте линия оцепления со вздернутой пушкой танка придавала Бородовиченко особенно нелепый вид.

– Скоро? – спросил Бородовиченко.

– Полторы минуты, – ответил Максимов.

Выпуск, шедший одновременно на все регионы России, уже начался. Сигнал с «тарелки» передавался в студию с заметной задержкой, и поэтому разговор должна была вести не ведущая выпуска, а сам Максимов. Он с тоской предчувствовал две минуты эфира с вице-губернатором.

За машиной с «тарелкой» вспыхнул свет фар, около оцепления затормозили военные джипы, и из первого выскочил высокий поджарый человек безо всяких знаков различия на белом с серым камуфляже.

Журналист внезапно шагнул к нему:

– Майор Яковенко? Я Максимов, четвертый канал. Может быть, вы дадите нам…

Яковенко оглянулся, и Максимов отступил назад. Он не должен был знать, но он знал, что именно этот человек со вчерашнего дня командует сводным отрядом спецназа ФСБ. И вот теперь у этого человека были глаза, как у трупа.

– Я не девка, чтобы давать, – отрезал майор.

– Внимание, – сказал голос в наушниках Максимова.

– Внимание, прямое включение через минуту, – повторил Максимов для Бородовиченко.

– Я дам вам интервью, – раздался за спиной корреспондента спокойный голос.

Максимов обернулся и увидел, к своему изумлению, начальника штаба Рыдника. Тот только что вылез из одной из подъехавших машин.

Максимов еще не успел ответить, а вице-губернатора как ветром сдуло из-под камеры. А через несколько секунд и отвечать было поздно, Москва включилась, камера заработала, и Максимов уже стоял с микрофоном, а справа от него, покамест не попадая в кадр, стоял Рыдник, и подбежавшая гримерша отчаянно махала по его лицу пуховкой. Внутри Максимова сработал автопилот.

Теперь Максимов знал, что его точно уволят. Но он также знал, что не сможет глядеть по утрам в зеркало, если не задаст тех вопросов, которые хочет задать.

– Я нахожусь в городе Кесареве, к которому в эти дни приковано внимание всего мира, – сказал журналист, – и рядом со мной – человек, от которого и зависит судьба города. Начальник штаба и глава УФСБ по краю Савелий Рыдник. Человек, который обычно отказывался от интервью.

Камера отъехала, гримерша нырнула в сторону, и Рыдник на экране встал бок о бок с корреспондентом.

– Савелий Михайлович, – спросил корреспондент, – как получилось, что террористы проникли в город в таком количестве?

– Им помогла ФСБ, – коротко ответил Рыдник.

– Вы хотите сказать, что ваши подчиненные…

– Не подчиненные. Я сам. Я сам санкционировал эту операцию. Какой чекист не хочет отличиться, предотвратив крупный теракт? Вот и я хотел предотвратить теракт. Правда, вышло немножко не по-моему.

Савелий Рыдник скрестил руки и улыбнулся в телекамеру. Он был абсолютно спокоен.

– Это правда, что после неудачного штурма Хасаев выдвинул новые требования?

– Требования старые: независимость Чечни. Угроза новая: он угрожает отравить город.

– Вы неоднократно заявляли, что это невозможно.

– Это возможно. На заводе находится три с половиной тысячи тонн сероводорода, который представляет собой чрезвычайно опасный яд.

– Готов ли Кремль выполнить условия Халида Хасаева?

– Хасаев никогда не верил, что Кремль пойдет на поводу у террористов. У него изначально была другая цель. Он планировал уничтожить город и обнародовать данные о причастности ФСБ к теракту. Он был намерен доказать, что все это устроил Кремль как повод для введения в стране чрезвычайного положения.

Генерал усмехнулся и продолжал.

– Я обращаюсь к тебе, Халид, – сказал он, – я уверен, что ты смотришь этот эфир. Все кончено. Ты можешь убить половину жителей этого города, но ты уже не можешь победить. Я признаю, что торговал вместе с тобой людьми. Я признаю, что ты использовал моих офицеров, чтобы получить документы и оружие. Я вынужден признать, что спровоцировал подготовку крупного теракта, потому что я хотел раскрыть его в последний момент и не знал, что это за теракт и какого масштаба. Я признаю, что мы санкционировали непродуманный штурм только для того, чтобы оставить в своей швейцарской фирме деньги, переведенные тебе заложником. Но тебе не удастся доказать, что ты действовал по указке Кремля. Твой план провалился. И если ты сейчас уничтожишь Кесарев, ты докажешь миру только одно, что чечены – нелюди. Я-то это знаю давно.

Рыдник отцепил микрофон и пошел прочь от камеры. Оператор растерянно замер.

– Снимай, снимай, как он уходит! – зашептал Максимов.

Рыдник подошел к «Лендкрузеру». Два его зама шарахнулись вбок, делая вид, что незнакомы с начальником. В глазах военных была откровенная паника. Майор Яковенко курил, опершись о капот джипа, и зрачки его были задернуты изнутри светонепроницаемыми шторками. Рыдник обернулся к Яковенко.

– Пять минут до начала операции, – сказал генерал, – и теперь у тебя есть шанс.

Майор кивнул и исчез за линией оцепления. Рыдник запрыгнул на заднее сиденье машины и коротко приказал:

– В штаб.

В коридоре штаба Савелию Рыднику навстречу попался вице-адмирал Соколов, с широкой, украшенной медалями грудью и обширным, как у авианосца, задом. Завидев Рыдника, командующий флотом совершил противолодочный зигзаг и с упреждением ушел в туалет. Уже у самого кабинета Рыдник бросил на пол и раздавил каблуком запищавший было мобильник.

Дверь за ним повернулась на ключ.

Он долго и тщательно мылся в уборной, смывая с лица желтый телевизионный грим. Потом вернулся в кабинет и достал пистолет.

Пистолет был получен за операцию по освобождению заложников из Кесаревского ОМОНа. Первую операцию, за которую Рыдник разделил деньги с Халидом. Рыдник заколебался, не стоит ли ему написать записку, но справедливо решил, что его предсмертное объяснение видели только что в прямом эфире несколько миллионов телезрителей.

Когда вдали затрещали выстрелы, Рыдник сунул пистолет в рот и нажал на курок.

Данила Баров не видел девятичасового эфира, но он слышал его. Перегородки между комнатами были картонные, и телевизор в комнате, занятой боевиками, говорил очень громко.

На тумбочке перед Баровым стояла бутылка шипучей воды и кусок торта. Промедола в крови было больше, чем кислорода, голова была пуста и ясна, как небо над Ниццей. Из-за промедола диван был мягок, как розовый рай, и только наручники на правом запястье мешали наслаждаться водой, тортом и голосом Рыдника за соседней стенкой.

Интервью Рыдника кончилось, и дверь распахнулась. На пороге стояли трое: Халид, Маирбек и молоденький чеченец по имени Ломали. Лицо Халида от гнева было цвета пенопласта.

Баров думал, что Халид будет на него кричать. Как выяснилось, он думал совершенно неправильно. Ломали выстрелом из автомата сбил наручник с запястья Барова и швырнул пленника на пол.

– Тебе больше нет смысла уничтожать город, – начал Баров. – Ты не достигнешь своей цели. Наоборот, ты сделаешь только хуже…

Глаза Халида были совершенно пусты. Барову показалось, что он вообще ничего не слышит. Барова поставили на колени перед Халидом, и Данила ощутил металлический привкус ствола у себя на языке. Он понял, что на этот раз его ничто не спасет.