Юлия Латынина – Джаханнам, или До встречи в Аду (страница 104)
Халид слишком привык побеждать, а значит – привык оставаться в живых. В его команде не было закованных в пластит шахидок; из машин, взорванных на нефтебазах, ни одна не была уничтожена смертником, – все эти люди аккуратно установили на бензовозах таймеры, отошли на порядочное расстояние и, убедившись, что задание выполнено, просочились на завод сквозь неплотную еще линию оцепления.
Каждый человек хочет жить, даже принесший клятву смертник. На этом и основана стратегия борьбы с террористом: разговаривай с противником, соглашайся с ним, дай ему почувствовать, что он победил, дай ему размякнуть – и стреляй ему в лоб, раньше, чем он успеет перестроиться и нажать на кнопку.
Халид слишком долго разговаривал. Халид слишком долго выигрывал. Халид взял себе слишком хвастливый позывной, «Фатих» – победитель. Он подсознательно рассчитывал победить Кесарев, подобно тому, как турецкий султан с тем же прозвищем захватил Константинополь. Как ни парадоксально, но у Яковенко была уверенность, что новое требование Халида – еще не последнее. Рыдник был прав: этот человек не ставил невыполнимых задач. Требование независимости Чечни – задача невыполнимая, и сто к одному, что у Халида есть за душой еще какие-то планы. Закошмарит всех, снова нагонит ужасу, а потом осклабится и скажет: ну хорошо, с вас еще четыреста миллионов, и я убираюсь с завода.
Вон она, яхта Барова, как стояла, так и стоит, с водой и жратвой. Ничего с ней не сделалось, только о пирс ее приложило через пятнадцать секунд после взрыва. Полпирса, надо сказать, обвалилось, – а яхта цела.
К сидевшему рядом Травкину подбежал караульный с ворот, что-то зашептал, озираясь, на ухо. До майора долетел обрывок фразы:
– Живой…. да, совсем целый… хочет вопрос решить.
Травкин поднялся с завалинки во весь свой немалый рост, жестом приглашая майора с собой:
– Ну-ка пошли решим…
Травкин распахнул перед Александром белую железную дверь, и они оказались возле дома полковника – того самого, к которому Травкин и Яковенко подъезжали прошлой ночью.
Тогда, в темноте, оглушенный отставкой Яковенко не заметил ничего, кроме трехметровой стены корейского кирпича и встающей над ней черепичной крыши, – сейчас, изнутри и при свете дня, ему открылось зрелище в своем роде поразительное.
Дом Никиты Травкина выглядел внушительно, но по новорусским меркам достаточно скромно: два этажа, красный кирпич, стеклопакеты, квадратная челюсть входа. Зато участок, обнесенный стеной, был огромен: гектаров десять, не меньше, и на этом участке стояло еще шесть таких же домов. Тут же на участке имелись баня, футбольное поле, приземистое здание – не то учебный центр, не то казармы – и самая настоящая полоса препятствий, отличавшаяся от той, что в Челокове, только дополнением в виде совершенно раздолбанного автобуса с приставленными к нему штурмовыми лестницами.
Словом, это был не тренировочный центр и не новорусский жилой комплекс, а разумно организованная военная артель, удивительная не то хозяйственная, не то социальная форма – не коммерческая компания, не бандитская группировка, не государственная структура, наконец, а нечто среднее между всеми тремя.
За стеной начинался примыкающий к комплексу собственно полигон, тот, на котором сейчас штурмовали макет факельной установки, – здесь же была тишь да гладь. Возле дома на веревке сохли чьи-то подштанники, из окна тянуло наваристым борщом, и стайка детей на полосе препятствий, размахивая игрушечными автоматами, играла в спецназовцев и террористов.
Из стоявшего у ворот «Паджеро» вылезли трое: все в камуфляже и масках, но натренированный взгляд Яковенко немедленно отметил существенную странность: боец, шедший посередине, был без оружия, и хотя руки его были не заломлены за спиной, но все же Яковенко видел, что конвоиры контролируют каждое его движение.
Троица прошла мимо дома и зашла в тренировочный комплекс, и следом за ними шагнули Травкин и Яковенко. Тут манеры конвоиров резко испортились: они подхватили идущего посередине человека за локти, выворачивая их, нацепили наручники и поволокли вниз.
Через секунду пленник оказался в длинном и темном помещении тира. Травкин щелкнул выключателем, осветившим белые стены и черные круги мишеней, спецназовцы швырнули пленника на стул между мишеней, стащили с него маску и бесшумно сгинули.
Пленник был мужчина лет сорока, в превосходной физической форме, со сломанными ушами вольного борца и набитыми костяшками пальцев. Неуловимая развязность позы выдавала в нем не бойца, а бандита, и даже сейчас, в чужом подвале, в позе его была смесь униженности и наглости.
– Познакомься, – сказал Травкин, – это Костя Покемон. Его четыре часа назад подорвали из такого же гранатомета, как те, которые он поставлял Халиду.
– Это не я! – вскрикнул пленник. – Это не я! Он все забрал на складе!
– Ты только что сказал, что не все.
– Я не знал! – сбивчиво заговорил бандит. – Я думал, это для Китая. Для Синьцзяна. Там был один мужик, который говорил по-китайски. Но переговоры вел Халид.
– И ты его не узнал?
– А ты б узнал? Седой, и морда другая. Да в натуре считал, что участвую в спецоперации.
– По китайцам?
– Это они должны были проверять, китайцы они или нет! Да? Если в деле ФСБ, то кто должен проверять китайца?
– Да, – сказал Травкин, – Синьцзян, говоришь? Я на все, что вы ему продали, готов освободить Синьцзян и еще Цзяннань в придачу, а не то что какой-то сраный нефтезавод раздолбать. И сколько ты заработал?
– Ничего. Все забрал себе Коля Морозов. Начальник особого отдела дивизии. Сказал, для старших. Мол, это санкционированная операция. Типа, больно жирный Китай стал, и есть молчаливое одобрение на поощрение китайского сепаратизма.
Покемон внезапно подскочил, прямо со стулом.
– Блин, Никита, ты представляешь? Я принес ему тему, я развел военных, а он сказал, что это спецоперация, и забрал все бабки! Сказал – наверх.
– А потом ваш общий друг свел знакомство с зампотехом Шлыковым и пилил бабки уже без вас?
– Он не только с ним пилил бабки.
– Ты полагаешь, Рыдник был в доле?
– Откуда я знаю! Я только знаю, что стрелял в меня он. Позвонил и сказал, чтобы я немедленно приезжал на совещание, которого не созывал. А когда машина выехала, в нее влепили ПТУРом.
– Но тебя в машине не было.
Костя Покемон кивнул.
– Потому что два дня назад ты почти таким же способом отправил на тот свет подполковника Усольцева. И почуял вонь.
Бандит насупился.
– Послушай, Никита, у меня есть предложение.
– Предложение? – переспросил Яковенко.
Костя Покемон блеснул на него бешеными глазами:
– Слушай, ты, москвич, не лезь. Это Кесарев.
– Я могу уйти, – сказал Яковенко.
Травкин промолчал.
– Ты поцапался с Рыдником, – сказал Костя Покемон, – кончится операция, и кому-то из вас не жить. Тебе нужен компромат на Рыдника, и я могу его дать.
– И что взамен?
– Ты покупаешь мой бизнес. Здесь. Сейчас. Крабовая флотилия, Никита. Лучшее, что осталось от «Дальморя». И всего за пять миллионов долларов. Можно в рассрочку. Это копейки, Никита. Ты можешь завтра же перепродать ее на порядок дороже.
– А потом Рыдник ее отберет?
– Рыдник ее не отберет, если я дам тебе показания про Халида. Рыдник даже пальцем ее не тронет. Послушай, я понимаю, что я влип. Если я выйду на улицу, я сяду. А если я сяду, меня убьют. Никому не надо, чтобы я на суде рассказывал про этот долбаный грузовик. Ты переводишь мне деньги на счет, который я назову. И помогаешь мне выбраться из страны. А взамен я отдаю тебе мой бизнес и показания, которые его защитят.
Яковенко внимательно посмотрел на своего друга и, рассудив, что он здесь лишний, вышел на воздух.
От морозного воздуха резко посветлело в голове, и отраженное настом солнце брызнуло в глаза бликами тысяч оптических прицелов.
Дети все так же играли в простреленном автобусе.
Дверь травкинского дома отворилась, и на крыльце показалась тоненькая фигурка в джинсах и слишком большой куртке.
Куртка принадлежала самому Яковенко, он вчера отдал куртку ей, когда вытаскивал из автобуса, а она царапалась и кричала, что хочет обратно, и Травкин закатил ей пощечину, потому что иначе ее бы точно забрала прокуратура, – и тогда она затихла, свернулась где-то на дне куртки и поскуливала оттуда, как щеночек с отдавленной лапой.
Теперь она стояла на крыльце и глядела на детей, играющих в террористов и спецназ. Такой взгляд Яковенко видел у чеченок, приходивших за своими мужьями к воротам Ханкалы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между языком и зубами. Почему-то ему было гораздо легче убить человека, чем заговорить с этой женщиной. Ее вопрос застал майора врасплох:
– Неужели вы не можете договориться?
– С Халидом Хасаевым?
Яковенко не любил материться перед женщинами, но он постарался, чтобы произнесенное им имя звучало, как матерное ругательство.
Мила молчала.
– Мой муж, – вдруг спокойно сказала она, – и его брат… они говорят по-русски. Они думают по-русски. Иногда. А я… видела других. Молодых. Они не думают. Они молятся. Они не чеченцы. Они фанатики. Для Халида мы русские. А для них мы неверные. Если вы считаете, что Халид Хасаев – самое страшное, с чем вы имели дело, подождите. Убейте его, и посмотрите, кто придет ему на смену. Потому что Халиду нужна Чечня. А этим нужен весь мир. И весь Кавказ. Говорят, вы командуете штурмом. Неужели вы не можете этого понять?