Юлия Купор – Экземпляр (страница 14)

– Фу, блин, – Костю передернуло. – Что это за скипидар?

В отличие от Кости, отец довольно лихо, в один глоток, уничтожил содержимое стакана и даже не поморщился.

– И да, можешь курить. И мне сигарету дай. Надеюсь, у тебя не тонкие? – и хитро так посмотрел – в фонарном свете стекла его очков-хамелеонов подсвечивались синим.

– Дико извиняюсь, – произнес Костя, протягивая отцу пачку «Кента».

Отец скроил недовольную гримасу, увидев, что это все-таки тонкие сигареты.

– Ну на хрена? – поинтересовался он.

– Бросаю.

– Я к тому, – сказал отец, как будто до этого он читал какую-то пространную лекцию о высоких материях, а потом его прервали, хотя никакого изначального разговора-то и не было, – я к тому, что не стоит особо жалеть Женьку. Он сам ко всему этому шел.

– Ну, шел. Мало ли кто куда идет. Неужели ты не считаешь, что каждый человек заслуживает второго шанса? Шанса на то, что все можно исправить?

Вместо ответа отец протянул Косте вновь наполненный стаканчик, и на этот раз Костя довольно легко протолкнул в себя его вонючее содержимое.

– Я как раз таки, – отец помахал пустым стаканчиком в знак подтверждения своих слов, – я как раз таки верю во все эти вторые шансы. Еще как верю. Я тоже считаю, что любому человеку, если он, конечно, не Гитлер и не сосед, который сверлит в семь утра, нужно давать второй шанс. Однажды, Кость, мы с твоей мамой решили, что нам нужен второй шанс. И решили завести второго ребенка. Да, Артемку мы завели, когда поняли, что ты получился у нас не очень.

– Спасибо, бать, – обиделся Костя и тихонечко икнул.

– А этот, – отец указал на безмолвный памятник, – как будто провафлил все возможные шансы. Вот и все.

– У него ничего и никогда не было! – Костя неожиданно для самого себя разозлился. – Он рос, как одуванчик, пробиваясь через асфальт, и существовал вопреки, как тот самый одуванчик. И то, что он остался жив, и то, что его не убили случайно утырки из первой школы, – это чудо. Настоящее чудо. У бездомного пса, что живет на улице, нет будущего. Если только его не заприметит какая-нибудь диснеевская принцесса и не заберет к себе. Часто ли по уральским городкам шляются диснеевские принцессы? Ой, незадача – ни одной не видел. У Женьки тоже не было будущего. Не он себе выбирал эту жизнь. Чудес не бывает.

– Это не повод угонять чужие машины, – очень тихо, адресуя слова не Косте, но воротнику своего пальто, произнес отец.

– Что?

– Забудь.

И тут Костя произнес фразу, которая давно ждала своего часа. Он хотел задать этот вопрос, еще когда сидел на родительской кухне, но постеснялся. А вот теперь решился.

– А как он умер-то?

– А ты совсем ничего не помнишь?

– Ну, вроде он на машине разбился, и…

– Ну вот и не говори, что не помнишь! – сказав это, отец громко и с явным удовольствием всхлипнул. – Сопли текут, – зачем-то поделился он крайне важной информацией.

Костя, который из-за выпитой водки немножко потерялся во времени и пространстве, ничего не ответил, хотя и сам замерз как собака. Ветер вроде как затих, но теплее от этого не стало. На какое-то время воцарилась острая, состоящая из множества мелких колючих секунд, почти мифологическая тишина. Тишину нарушила собака, завывшая где-то на дальнем конце кладбища. Кого-то она оплакивала, очевидно.

– Слушай… – Костя еле-еле разлепил намертво склеившиеся губы.

В руке он по-прежнему держал пластиковый стаканчик. А на небе – вот ведь чудо! – звезд определенно прибавилось. Или это опьянение давало о себе знать. Отец забрал у Кости съежившийся стаканчик и брызнул туда остатками водки. Пустую чекушку он экологично запихнул в карман.

– Пап, – Костя в последний раз выпил, водка разила совсем уж сивухой, – а вот представь себе.

– А?

– Представь себе, что существует реальность.

– Ну.

– Существует реальность, – Костя говорил невнятно, хотя очень старался. Чем больше он старался, тем большая белиберда выходила. – Реальность, в которой Женька не погиб. А выжил. И взялся за ум. Ну там, получил образование. Два.

– Чего два?

– Ну, два образования получил. И стал уважаемым человеком. Солидным, как Уинстон Черчилль.

– Как «Винстон» синий, скорее, – хохотнул отец.

– Не, – Костя похлопал онемевшими руками по карманам, ища сигареты. – Что, если есть реальность, в которой Женька стал нормальным. Ты бы в это поверил?

– Я бы за это выпил. Но у меня, как на грех, водка закончилась. Костя, к чему ты?

– А, не важно, – сказал Костя и огорченно закурил.

Почему, ну почему нельзя рассказать отцу о том, что случилось? О том, что Женька выжил каким-то чудом, и повзрослел, и поумнел, и потолстел, и пальто у него дороже, чем у отца, и очки солиднее. Батя примет его, Костю, за психа. Потому что так не бывает. Не может Женька быть одновременно мертвым и живым, находясь в какой-то мистической суперпозиции, подобно кошке Шрёдингера. Не может он одновременно находиться в двух местах – в могиле и суши-баре. Но как же тогда объяснить этот парадокс?

– Слушай… – Костя каким-то актерским, почти мефистофельским жестом поднял воротник своего пальто.

А еще эта половинчатая ущербная луна, а еще эти звезды, и скорбные елки, и ветер – какая удивительная, почти романтическая мизансцена! Вот она, вот она, вечность, – в этом унылом кладбищенском воздухе, в этих крестах и венках, в этих листьях, что шуршат под ногами, – вот она, вечность, и другой не будет.

– Ты когда-нибудь видел Арлекино?

– Костя! Ты же знаешь, что никакого Арлекино не существует, что Арлекино выдумали наши алкаши.

Костя не стал говорить, что он видел. И что тем утром, когда он глотал невкусный кофе из «Большой картошки», его вначале посетило видение (Арлекино), а потом уже и сам Женька явился.

«Боже ты мой, – обреченно подумал Костя. – Я вижу мертвых людей!»

– Почему вы с мамой считаете, что я у вас не вышел? – спросил Костя, еле шевеля губами – то ли от холода, то ли от спиртного, то ли от того и другого вместе. – И что мне нужно сделать, чтобы вы перестали думать, что я у вас не удался?

– Для начала, – отец, судя по всему, был абсолютно трезв, – перестать задавать нудные вопросы. А потом уйти от своей спящей красавицы.

– Вообще-то она моя жена!

– К сожалению.

– И я не собираюсь ее бросать.

– Почему? – синеватые огоньки насмешливо засверкали.

– Потому что она без меня умрет.

– Так она и с тобой умирает, – подытожил отец. – Поехали домой, а? Зуб на зуб уже не попадает, – он достал из кармана мобильник и начал набирать номер такси. – Да, кладбище номер три, – резко сказал он в трубку. – Хорошо, по двойному тарифу. Хоть по тройному.

Кивком головы, продолжая о чем-то спорить с оператором, он указал на выход. Костя выбрался на центральную аллею, отец зашагал за ним. Наконец Костя резко остановился. Отец, который только-только положил мобильник в карман и зазевался, чуть было в него не врезался.

– Хотел спросить, – Костя пошел задом, лишь бы видеть выражение отцовского лица, – кое-что очень важное.

– Ты иди-иди, – понукнул его отец.

– Когда я окажусь… ну, вот тут. Когда я это… ну, ты понимаешь. Пожалуйста, не берите мою фотку из выпускного альбома. Там у меня лицо уродское, потому что я подбородок молнией прищемил, и мне было больно. Любую фотку берите, откуда угодно, только не эту.

20

Еще и полудня не было, а Костя уже был сыт Воскресенском-33 по горло. Утром он отвозил документы в отдел кадров богомерзкой «Азии», ближе к двенадцати сдал какой-то дурацкий экзамен (в одном из многочисленных офисов, где ему нужно было отметиться, его усадили за моргающий монитор, а дальше, как в школе, «выберите верный ответ из четырех», и он послушно выбирал), после экзамена, который он сдал на удивление хорошо, вернулся обратно в отдел кадров, где его торжественно поздравили с зачислением в штат, и это поздравление прозвучало для Кости почти как проклятие, причем проклятие самого изощренного толка.

Костя вышел из отдела кадров, оставив за спиной грязно-белое здание, шедевр архитектурного стиля «и так сойдет», сел в свой верный «Туарег» и просидел там четверть часа, не включая зажигания. Тишина, мягкая вакуумная тишина закрытого автомобиля, запах дурацкой «елочки», дождевые капли, стекавшие по лобовому стеклу и не встречавшие сопротивления – дворники-то не работали.

Костя успел изучить все рекламные вывески, что уродовали бесформенное здание: «ЗАЙМЫ СРОЧНО! У ВАС ПЛОХАЯ КРЕДИТНАЯ ИСТОРИЯ? МЫ ПОМОЖЕМ», «САЛОН КРАСОТЫ „БОГИНЯ“», «СТОМАТОЛОГИЯ 24 ЧАСА». Последнее объявление особенно развеселило Костю. В Воскресенске-33 не было ни одного круглосуточного банкомата – их когда-то ставили, но все банкоматы погибали трагической смертью от рук местных варваров, магазины тоже закрывались после девяти, и только стоматология работала круглые сутки.

Наконец Косте, который все никак не мог собраться с мыслями, надоело таращиться на убогие вывески, он повернул ключ зажигания, пробудив ото сна электронику, включил музыку и неохотно поехал домой. По радио как раз вспомнили – как неожиданно и приятно – Николая Сонина, уральскую рок-звезду начала нулевых. Интересно, где он сейчас… «Так трагически я полюбил невозможность рассвета, нестабильность любви, укороченность плавных секунд, ароматы дождя в то холодное тихое лето, алгоритмы небес и напрасный бессмысленный бунт. Так трагически я полюбил невозможность проснуться, погружаясь все глубже в свой странный доверчивый сон. Я хотел бы заставить тебя хоть на миг улыбнуться, я хотел бы узнать, что когда-нибудь стану прощен».