Юлия Корнеева – Меч и платье. Книга 1. Попаданка (страница 7)
Буквально через неделю после той ночи наступил день «Х» – я отбывала в южное поместье. Однако для всех была озвучена версия: мне необходимо поправить здоровье. Я понимала, что отец делает все для моей безопасности. Если враги узнают, кто наследник, то объявят охоту, и весь род не просто будет под угрозой, а его вырежут, как скот.
После нападения словно спала пелена с глаз, и я поняла, что нахожусь не в романтической сказке, а в суровой и даже местами жестокой реальности. В этом меня убедила решимость так просто убить беззащитного ребенка – за деньги или по приказу – для меня это не важно. Только по этой причине детские капризы брали вверх, а рассудительность взрослой опытной женщины задвигалась в темный угол.
Казалось, если я расстанусь с отцом, то точно умру. С ним же у меня как будто вырастали крылья и была уверенность не только в своих силах, но и в завтрашнем дне.
Уже стоя у кареты, в последний раз попыталась договориться с папой – оставить меня при себе, обещая, что буду слушаться во всем.
Пыталась даже прослезиться – вызвать тем самым жалость у отца и остаться.
Но этот сухарь, поцеловав меня в щеку, усадил на сиденье со словами:
– Будь хорошей девочкой, слушайся Рози и сэра Ричфилда.
– А остальных?
Ну реально было интересно.
– А остальных можешь не слушаться.
С грустной улыбкой отец захлопнул тяжелую деревянную дверь, и карета дернулась, увозя меня на чужой юг – прочь от человека, который успел стать родным и близким моему сердцу за такой короткий срок.
Подперев подбородок ладошкой, а локоток устроив на раме окна, я смотрела, как суровый замок папы отдаляется. Фигурки людей становились все меньше, и вскоре мой взгляд остался прикованным лишь к одному человеку – к тому, кто стоял до последнего, с огненной копной волос, провожая нас молчаливым, но полным тоски взглядом.
Когда экипаж скрылся за холмом, на мгновение дыхание сперло, и тяжесть на сердце была будто знаком нашей разлуки. Знаю, наше расставание далось и ему тяжело. Не смогла справиться с эмоциями и горько расплакалась, молча, но слезы душили и текли как реки из моих глаз, облегчая боль расставания.
Рози, не говоря ни слова, притянула меня в объятия и дала уткнуться в грудь. Я сжала маленькими ручками ее рубашку, горько заливая слезами, а она, в такт движения кареты, легонько покачивалась, убаюкивая своим ритмом сердцебиения, и после тихонько запела:
– «Спи, моя маленькая леди,
Пусть горести мимо пройдут…
Сладкий твой сон охраняет,
Ангелов светлый уют…
Пусть тебе снятся звезды,
Путь безграничных дорог,
Где счастье всегда за порогом,
Где мир тебе дарит восторг…
В жизни пусть будет радость,
Люди добро сберегут…
Спи, моя милая леди,
Все лучшее ждет впереди…»1
Рози продолжала мурлыкать песенку уже под нос, не забывая меня укачивать. Слезы давно высохли, и я постепенно погрузилась в теплые объятия сладкого сна.
Открыла глаза, когда карета остановилась на привал. Рози старалась аккуратно переложить меня с рук и дать еще немного подремать. Но мой сон стал проходить с остановкой экипажа, и когда открылась дверь, я инстинктивно полностью проснулась и напряглась.
Хорошо, это был сэр Ричфилд, он говорил Рози про начало привала. Я не стала выдавать себя и продолжила лежать у помощницы на руках с закрытыми глазами.
Нужно успокоиться.
Понятно, почему я так остро отреагировала: еще свежи воспоминания вечера бала, как Зайгон на моих глазах истекал кровью. А то, что остальных убила моя сила, даже не переживала. Они первые напали, и тут был принцип: или ты, или тебя, они никого не собирались жалеть. Когда я уезжала, Зайгон так и не пришел в себя.
В первые дни меня не пускали к нему, так как боялись, что он умрет, и нечего ребенку там делать. На третий день я уже не смогла выдержать и ночью пробралась в его покои. Ричфилд спал в кресле напротив кровати сына и даже бровью не повел на постороннее присутствие – устал, бедняга.
Подойдя к кровати, я положила свою маленькую ручку поверх ладони Зайгона. Он казался таким холодным, будто его жизнь утекала, и никто этого не замечал. Я сжала ее, и появилось непреодолимое желание быть ближе.
Забравшись на кровать, я легла вдоль Зайгона, стараясь не тревожить рану парня. Подняв его руку и согнув в локте, прижала к груди, потом уткнулась ему в висок. Мои губы оказались напротив его уха, и я начала рассказывать все: про свою прошлую жизнь, про нынешнюю, про то, как сильно он мне нужен в этом новом мире; а затем стала и просить – его, богов, мироздание…
Просила долго, шепотом, умоляла душой вернуть мне мальчика, так и уснула. Утром проснулась в своей кровати – наверное, меня перенесли ночью. После я узнала, что состояние Зайгона улучшилось, и он пошел на поправку. Еще, конечно, не пришел в себя, но я знала: мне удалось отвоевать его у смерти.
Жаль, что он не пришел в сознание. У меня не получилось попрощаться и узнать, как он себя чувствует. Отец пообещал, что сразу отпишется, когда Зайгон очнется. Я ему верила и знала: мой папа сдержит обещание.
Сэр Ричфилд был молчалив, и его лицо ничего не выражало, он оставался холоден и суров, как и всегда. Однако через маску безразличия я видела, что он волнуется за сына. Я приняла решение не беспокоить его разговорами или проявлением ненужного сочувствия, да и какое я могу выразить сочувствие? То, что он уехал от сына – глупо, это его долг в первую очередь.
Я не знала, как себя вести. Днем на привале все молча отдыхали, готовили еду и собирались в дорогу. У всех было такое напряженное состояние, и я понимала, что не одна такая в растерянных чувствах. Все переживали за сэра Ричфилда, но никто не знал или не мог подобрать слов, что облегчили бы переживания за жизнь сына.
Вечером мы доехали до цели, в сам город заезжать не стали. Решили остановиться неподалеку, в лесу, так будет безопаснее. Солдаты очень быстро поставили палатки, предложили и мне, но я отказалась – в карете себя чувствовала уютнее, какой-никакой комфорт и ощущение безопасности деревянные стены давали.
После ужина все стали заниматься своими делами. Кто-то ушел в караул по периметру, кто-то убирал остатки ужина, кто-то занимался лошадьми, другие готовились к отбою. У костра остался один сэр Ричфилд.
Я обратилась к Рози и попросила остаться у кареты, а сама направилась к сэру Ричфилду. Подойдя ближе, я устроилась рядом с ним на бревне и облокотилась полностью на его плечо.
Мы так молча сидели и смотрели на костер, согревая друг друга теплом. Через какое-то время подошла Рози:
– Маленькая госпожа, простите, но нам пора готовиться ко сну, уже поздно.
– Хорошо, иди первая, – повернув голову в ее сторону, сказала спокойным голосом.
Она не посмела ослушаться и ушла, хотя сперва и задумалась. Встав, я повернулась к сэру Ричфилду, он перевел полный тревоги взгляд с костра на меня.
Я вздохнула и обняла за шею этого сильного мужчину, перед тем как отпустить, сказала:
– Все будет хорошо.
Разомкнув объятия, я молча ушла, только краем глаза заметила, как одинокая слеза скатилась по щеке этого, несомненно, стойкого мужчины. С каждым шагом до кареты я наполнялась чувством, что все будет хорошо. Сила бурлила и клокотала в груди, придавая уверенность от моих слов.
***
Утром от отца я получила письмо – Зайгон пришел в себя. Он еще очень слаб, но выжил и очнулся. С этого момента все повеселели, и сэр Ричфилд вспомнил такую функцию человеческого организма, как улыбаться. Мы продолжили путь дальше.
Решили двигаться через город, маленькой группой человек тридцать во главе с сэром Ричфилдом, остальные солдаты пошли в обход. Солдаты пытались всеми силами сбить противника со следа и дать ложный маршрут нашего передвижения. Понимаю, некрасиво подслушивать, но я честно…
По обрывкам фраз поняла, что охоту на меня не прекратили. Нанимателя, походу, не смутило, что все наемники сгинули и не отчитались. И в замке было теперь спокойно, про Зайгона знало очень ограниченное количество лиц, самые приближенные.
Нас было не так уж и много: я, отец, сэр Ричфилд, Рози и врач; бедолагу держали под стражей взаперти, сопровождали в компании помощницы или солдаты. Секретность полнейшая: враг не должен узнать, что была попытка покушения, а куда делись наемники? Только боги одни и знают.
Из подслушанного поняла: нужно быть начеку и крайне внимательной с окружающими нас случайными попутчиками. Заходить в город было страшно, но интерес переполнял. Впервые в новом мире я могла посмотреть, как реально живут люди – в своей естественной среде обитания.
Сам город был окружен массивной стеной, сложенной из огромных камней, каждый из которых отличался своей формой и выпуклостью, словно гигантские, полированные валуны, в которых застыл след времени. Стена возвышалась передо мной, казалась почти неприступной, но я знала: при должной ловкости и сноровке можно было бы легко перепрыгнуть ее, не прибегая к дополнительному снаряжению.
В юности, в той жизни, я увлекалась скалолазанием. Конечно, это были невысокие горы, но глаза уже научились выхватывать каждую трещину и выступ, каждый возможный зацеп, на которых можно уверенно держаться. Подсознательно я отметила маршрут подъема и сделала пометку на будущее. Вдруг в темноте придется бежать? Тогда я буду точно знать, как забраться на эту стену, не теряя времени.