Юлия Климова – Когда встречаются мосты (страница 2)
Чашка опустела, Никита отправил ее в раковину и прошелся взглядом по шкафам и стенам. Теперь эта квартира принадлежит ему, можно возвращаться, никто не побеспокоит. И если сделать ремонт и полностью заменить мебель, то память, наверное, несколько успокоится…
А не предательство ли это – быстро и хладнокровно стереть прошлое?
«Отец сам так решил. Мне – квартира, тете Кате и Евгении – дом в Сочи. А еще нам всем деньги…»
– Евгения, – тихо произнес Никита и направился по коридору к ее комнате. Забрала ли она уже свои вещи? Больше четырех месяцев прошло… Наверное, да. Это он тянул, не ехал к нотариусу и только вчера получил бумаги и письмо отца. А тетя с Женькой уже давно привели все в порядок и утрясли официальные вопросы. Именно они организовывали похороны и поминки, за что, конечно, огромное спасибо. А он тогда спешно добирался из Владивостока в Москву, и еще хорошо, что погода была нелетная только сутки. А после похорон вновь сорвался с места – не нашлось сил остаться.
Евгения, Женя, Женька… Никита называл ее по-разному в зависимости от настроения, но в его исполнении имя никогда не звучало ласково. Он просто не мог испытывать добрых чувств к сводной сестре. Не получалось, да и не хотел. У него давно своя жизнь и он вовсе не обязан изображать братскую любовь, тем более что ее никогда не было.
Никита переступил порог комнаты Жени и замер, борясь с желанием развернуться и уйти. Но теперь это все же его квартира, так что…
Шкафы оказались пусты. Да, она забрала свои вещи и уехала. Вот и хорошо, точка поставлена.
– Прощай, – дежурно произнес Никита, испытывая некоторое облегчение. На этом их бессмысленные отношения и закончатся. За последние восемь лет они виделись всего два раза, если не считать вынужденную встречу после смерти отца. Тут и говорить не о чем.
«Скучать уж точно не стану», – едкая усмешка коснулась губ и исчезла.
Мать Никиты умерла, когда ему было тринадцать лет. Он хорошо помнил ту боль, которая свинцовой тяжестью наполнила его грудь и, обжигая, медленно поползла вверх. Зубы сжались. И кулаки тоже. Он выл, кусал губы, метался, винил врачей («Разве от аппендицита умирают?!») и твердил: «Нет, нет, нет…» Но мир уже рухнул. Тот прекрасный, уютный, родной мир…
Случившееся сблизило Никиту с отцом, они все старались делать вместе, а в выходные часто придумывали какие-нибудь поездки, чтобы не сидеть дома. Музеи, театры, рыбалка, турбаза, Питер… Они старались и справлялись.
– Пап, мне неожиданно понравилось рисовать.
– Давай поищем подходящую художественную школу, чтобы не слишком далеко от дома и с хорошими преподавателями.
И это был тот день, когда Никита интуитивно или случайно сделал первый шаг к будущей профессии. Ему нравилось придумывать красивые миры и размещать их на бумаге. Именно размещать, а не рисовать. Была в этом определенная техническая составляющая. Его манили линии, углы, тени, неведомое пространство…
Бумаги оказалось недостаточно, требовались многомерные программы, позволяющие делать предметы объемными. Никита создавал дома, а затем буквально нырял в них, придумывая этажи и комнаты. Его работы побеждали на конкурсах, он уверенно шел вперед и видел, как отец гордится им. А это же много. Очень много.
– Никита, я давно хотел с тобой поговорить, но как-то не решался… Тебе уже шестнадцать лет, и надеюсь, ты сможешь меня понять… – однажды произнес отец. – Я очень любил и люблю твою маму. Машенька была моим самым большим счастьем… – Его лицо побледнело, а губы задрожали. – Никита, я встретил женщину, которая стала для меня… нужной… значимой… м-м… необходимой. – Отец старательно подбирал слова и явно нервничал, на его высоком лбу выступили мелкие капельки пота. – Никита, я принял решение жениться. У Марины… Марины Георгиевны… есть дочь. Ей десять лет. Евгения. Женечка. Забавно, девочку зовут так же, как и меня. Она хорошая, добрая и независимая. Очень интересно в ней сочетаются эти качества… Уверен, вы поладите. Быть старшим братом – это даже почетно!
В тот момент Никита никак не мог понять, как он проглядел столь серьезные перемены в жизни отца. Заучился, видимо. Это же не начало отношений с какой-то там женщиной… Они решили пожениться. И теперь посторонняя Марина Георгиевна будет жить здесь. И не одна, а с дочерью.
– Поступай, как считаешь нужным, – холодно ответил Никита, испытывая только одно желание – уйти в свою комнату. Нет, он не законченный эгоист и понимает, что человеку нужен человек, но… не так быстро… Три года – это разве достаточный срок, чтобы забыть? И зачем обязательно жениться? Можно просто встречаться. Или хотя бы пусть будет гражданский брак…
Почему именно официальные отношения отца и пока еще незнакомой Марины Георгиевны его столь сильно ранили, объяснить не получилось. Какая разница: есть штамп в паспорте или нет? Новая семья – вот то будущее, изменить которое уже не получится. Но в ушах все звенело и звенело противное слово «предательство».
«Я справлюсь, – твердо сказал себе Никита и добавил: – Нужно потерпеть ради отца. Если ему так лучше, то и пусть».
Марина Георгиевна оказалась женщиной красивой, сдержанной на эмоции, тактичной и заботливой. И она старалась стать для Никиты другом. Он замечал это, но не предпринимал попыток к сближению, вежливо отвечал на вопросы и не более. Просто это был максимум его душевных возможностей. И только ради отца.
С маленькой Евгенией дела обстояли хуже… Девочки бывают милые и очаровательные, избалованные, любопытные, шумные, надоедливые, вертлявые, тихие и скромные, нудные или веселые… Да какими угодно! Но Женя была непонятной. Никите не удавалось ее разгадать.
Месяца два сводная сестра то улыбалась, глядя на него, то хмурилась. Никогда ни о чем не просила и редко обращалась первая. Потом, наоборот, в ней появилась рассудительная разговорчивость, и Никиту мучило неуютное ощущение, будто странная девчонка каждый раз вызывает его на словесную дуэль. И в эти моменты карие глаза Евгении сияли так, что невозможно было выдержать взгляд, хотелось отвернуться.
Но самое главное и болезненное – она сразу получила бесконечную и всеобъемлющую любовь отца. Именно любовь. Он будто всю жизнь мечтал о дочери, и вот наконец-то счастье постучалось в дверь.
И Женька уже через три месяца легко и непринужденно произнесла «папа». Никита хорошо помнил тот холод первой ревности – внезапный и пробирающий до костей. Колючий холод. А еще были отчаяние и острое желание броситься к отцу и закричать: «Я твой сын, а она чужая! Чужая!» Но он даже не дернулся, не произнес ни одного слова.
Выход всегда можно найти, и Никита вновь погрузился в учебу. Теперь он точно знал, что хочет стать дизайнером интерьеров. И его интересовали большие проекты: офисы, фитнес-центры, ночные клубы, рестораны, кафе, частные дома…
Когда-нибудь, когда-нибудь…
Не хватало опыта, знаний, да и воображение иногда буксовало. На первой волне вдохновения довольно легко начать что-то придумывать, а ты попробуй закончи: создай собственную историю, начерти, нарисуй и сделай не просто красиво, а так, чтоб чувствовалась рука мастера. Именно этих высот Никита и хотел добиться. Сформулировав цель, выбрав институт, он с усердием принялся готовиться к экзаменам.
Но ревность не отпускала, она превратилась в черного лохматого пса и поселилась в квартире. Теперь отец водил в театры и на кружки Женьку. Если они собирались на прогулку в парк или в кино, то Никиту, конечно, звали, но он торопливо отказывался. И с кухни постоянно летели фразы:
В такие моменты Никита чувствовал себя лишним, мечтал заработать много денег и купить квартиру. Или хотя бы снять однушку на краю Москвы. И когда отец заходил в его комнату, привычно садился в кресло около окна и спрашивал, как прошел день, Никита пожимал плечами и отвечал односложно. Пусть Женьку свою любит, зачем пришел?
Марина Георгиевна умерла через два с половиной года. И это была случайная смерть по вине пьяного водителя, несущегося прямо на автобус. Казалось бы… какова вероятность погибнуть в автобусе в центре города? Но судьба чертит свои линии и знаки…
Отец поседел в один день.
Женька выла, рыдала, металась, кричала: «Нет, нет, нет!» Никита не помнил, как оказался в ее комнате, как крепко прижал к себе и твердо произнес:
– Не плачь, она в раю. Там же, где и моя мама.
А что еще сказать?
Что будет больно?
Очень долго, а может, и всегда?
Вряд ли это нужно знать вот такой кареглазой девчонке в двенадцать лет. Да это лучше никому никогда не знать.
Как бы Никита ни относился к Женьке, он не мог игнорировать ее горе. И, пожалуй, это был единственный момент, когда он понимал ее на сто процентов. Слезы сводной сестры впитывались в его футболку, судорожные рыдания влетали в грудь.
– Не плачь…
Никита не собирался долго утешать Женьку, но не бросишь же ее в такую минуту. И он начал что-то торопливо говорить, путаясь в словах успокоения, вспоминая боль от потери своей матери и переживая смерть Марины Георгиевны. А потом он пошел в кухню и обнял отца, которому предстояло похоронить и вторую жену…