Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 42)

— Ты ведь теперь посланник, не так ли? В самом деле посланник. Только чей?

— Зачем ты спрашиваешь, зная, что не получишь ответ?

Она и сама не понимала. Посланники много знают, но мало говорят. И неважно, насколько оками предан тебе. Ничто не может быть священнее службы своему богу.

Джиро вдруг принюхался, насторожился и, не говоря ни слова, помчался вверх по склону.

— Что случилось? — Киоко тут же подскочила и расправила крылья. Смерти, которыми она была окружена, уже свершились, но что-то новое сочилось из беспокойной ки оками. Что-то страшное… Ветер подхватил её и помчал наверх, так что на вершине она оказалась почти в одно время с Джиро.

Тот смотрел на юг, и шерсть его дыбилась. Киоко проследила за взглядом, но увидела лишь серое облако вдали.

— В чём дело? — спросила она снова.

— Ши, — прохрипел Джиро и бросился вниз. — Лети к Хотэку!

Киоко ничего не поняла. Она дёрнулась за Джиро, едва поспевая за ним, и сверху прокричала:

— Ты домой?

— Я должен им помочь! — не сбавляя скорости, ответил он.

Кому «им»? Киоко ещё раз взглянула вперёд и только сейчас, всматриваясь и приближаясь, начала понимать. Серое облако не было тучей. Живое, клубящееся, оно вырастало из толстых столбов дыма, поднимающихся от леса. Ши горел.

— Я не могу позволить тебе! — Рывком она обогнала его и упала перед ним, кувыркнувшись и тут же поднявшись на ноги. — Ни за что. Какой толк, если ты пострадаешь со всеми?

— Ты бы оставила своих родителей в горящем доме?

— Они выберутся, Джиро.

— А если нет? Кто устроил пожар? Сколько там самураев? Мы ничего не знаем. Я должен им помочь!

— Тогда я полечу с тобой!

— Ты должна помочь Минато!

Он оттолкнулся от земли и, взлетев выше её головы, легко перемахнул за спину, направляясь дальше на юг, больше не оборачиваясь.

Киоко снова посмотрела в небо. Здесь ещё чистое, будто в насмешку. И солнце светило так ярко…

— А-а-а-а-а-а-а-а!!! — она кричала так сильно, как могла, и так долго, насколько хватило дыхания. А потом ещё. И ещё. Проклятый мир. Проклятая жизнь. Проклятые смерти. Проклятые самураи. И Мэзэхиро. И Иоши, мама, папа, Хидэаки, Норико — все они, кто оставил её одну!

«Некогда горевать, — усмехнулся ей в ухо Сусаноо. — Императрицу заждались в морском городе».

— Минато? — устало спросила она, пытаясь осознать смысл нашёптанного ветром. — Они справлялись.

«Пришло время, Киоко-хэика», — вновь усмехнулся он.

Больше она не возражала. И хотя усталость завладела телом и разумом, и единственное, чего ей хотелось, — это затеряться в холмах и навеки исчезнуть, она взмахнула крыльями и направилась на северо-запад.

Подгоняемая довольным от своей нужности Сусаноо, Киоко летела так быстро, как ещё никогда не летала. Холмы внизу размывались, теряли очертания, и она бы уже не смогла сказать, сколько пролетела, а сколько осталось. Зелёное полотно было однородным и оставалось таким, пока на горизонте не замерцали огни умирающего города.

Вопреки её надеждам Минато погибал.

Пожары были небольшими, но протянулись по всему западу. Вся прибрежная линия была уничтожена. Вся жизнь, какую она дала этому городу, была съедена огнём.

«А вот и вторая пташка».

Сусаноо развернул её к восточным баррикадам и бережно опустил в нескольких шагах от сражающегося Хотэку.

«Помни наш уговор», — шепнул он напоследок.

Она тут же выхватила из-за пояса катану и тоже вступила в бой. Хотэку, услышав возню рядом с собой, повернулся, и они встретились взглядами. Он был напуган. Впервые за всё время она видела его таким.

— Где остальные? — Киоко рубанула по незащищённой ладони противника и выбила у него из руки катану, после чего тут же вонзила остриё между глаз. Два года назад она не была на подобное способна, она не могла даже помыслить о таком, но после всего, что увидела… Эти чудовища не были людьми, они не заслуживали жизни.

— После прорыва за стену наши шансы стремительно тают, — ответил Хотэку. Голова его противника полетела на землю и подкатилась к её ногам.

— А то, что привезли из Юномачи, использовали?

— Склад сгорел.

— Как? Он же был…

— На самом востоке, да. И часть самураев всё-таки зашли с востока. И к сожалению, больше, чем мы думали.

— Перевести отряды с запада?

— От стены почти ничего не осталось. Мы не справляемся.

Киоко увернулась от удара, но её всё же ранили в предплечье. Неглубоко… Однако эта острая боль наложилась на всю ту злость, всё отчаяние, что она испытывала, и на то, чтобы оставаться спокойной, уже не хватило сил. Взмахнув крыльями, Киоко поднялась над головами самураев. Здесь их осталось пятеро.

Она подняла руку и почувствовала, как сила её ки собирается на кончиках пальцев, как жизнь, к которой она взывает, готова пробудиться, несмотря на близость времени смерти. Она позволила силе выйти за пределы её плотского тела, взмыть сгустками чистой изначальной ки и опутать головы врагов. Каждый вдохнул эту жизнь, каждый стал почвой для её творений.

Все пятеро скорчились от боли, ноги их подкосились, а руки стали беспорядочно рвать кожу на лицах, пытаясь унять зуд и боль, но это длилось недолго. Всё затихло так же быстро, как и началось. Они лежали, и сначала не происходило ничего. А потом жизнь нашла свой выход, пробиваясь через глаза, уши и рты, через ноздри, освобождаясь из плена человеческих черепов.

Больше они не заберут ничьих жизней. Теперь они смогут лишь давать. И так до тех пор, пока тела их не будут опустошены, изъедены природой подобно тому, как они опустошали саму землю.

Она обернулась на Хотэку, но тот уже не смотрел. Склонился над чем-то в траве и тихо бормотал:

— Держись, у тебя нет права сдаваться. Слышишь? Не смей сдаваться.

— Что… — Она хотела спросить, но не продолжила. Уже знала что. Запах тлеющих пучков мяты и жухлой листвы был отравлен жгучим железом. Ки Норико едва держалась в этом мире. И Киоко чувствовала, что держаться она больше не старалась.

— Норико! — Она подскочила к ней и склонилась над кошкой.

— На неё наступили. Так глупо… Она ведь не захочет так умирать, да? Эта смерть точно не для Норико. — В голосе Хотэку сквозило отчаяние, и Киоко ощущала его всем сердцем, умножая собственным горем.

— Нет, — покачала головой она. — Точно не для неё. Она ведь дышит? У нас ещё есть время…

Только что они могут сделать? И сколько у них есть? Коку, два? Киоко не умеет исцелять. Из всех жизненных сил ки духа осталась для неё непознанной. Если бы они были в Хоно. Если бы кто-то из осё был здесь…

— Сколько ногицунэ ты знаешь?

— Всех, — не задумываясь бросил Хотэку. — Из тех, что остались на острове.

— Они сражаются?

— Большая часть охраняет ооми. Там уже раз шесть тушили пожары, пусть лучше…

— Идите туда. Нет. Бегите. И спросите об осё. Они всё поймут. — Киоко повернулась в сторону морского берега и поднялась. Она хотела сказать ему о Джиро и Ши, но вовремя себя остановила. Незачем ему знать. Не сейчас. Может, пламя и не заберёт их жизни. Может…

— Но мы ещё могли бы… — начал возражать Хотэку, но Киоко его оборвала:

— Нет. — И, бросив на ханъё последний взгляд, улетела к морю.

Этот взгляд… Хотэку мог бы поклясться всеми богами, что Киоко-хэика больше не была собой. Её небесные глаза были полны отчаянной ярости. Она ещё сдерживала её, но он видел по её глазам, по напряжённому лицу, по тому, как всё её тело натянуто, — осталось немного. И если Норико погибнет… Перед глазами самураи вновь раздирали собственные лица, не в силах избавиться от мучительной боли. Нет, он не хотел знать, на что способна Киоко-хэика в своём горе.

— Так, не смей умирать, — прошептал он Норико. — Полежи здесь, ладно? Я всё сделаю.

Быстро осмотревшись, он обнаружил подходящий обломок широкой обугленной доски, подтащил её к бакэнэко и, стянув с ближайшего мёртвого самурая одежду, насколько смог аккуратно уложил кошку на доску, надеясь, что не навредил её изломанному тельцу ещё больше.

Подняв доску, он взмыл вверх и едва повернулся к западу, как небо, устланное плотной завесой дыма, вдруг озарилось ярким светом. Там, над морем, пылал огненный шар и крик Киоко-хэики разносился над городом. Горела императрица.

Сначала он испугался: неужели огненная стрела попала в неё? Но нет, никакая стрела не смогла бы разжечь подобный огонь. Она пылала ярко, словно само солнце, и в крике её не было боли — лишь отчаяние и невыразимая ярость. Пламя струилось из неё, рождалось, а не пожирало. Это было страшно, но скоро страх сменился восторгом, и вот уже Хотэку наблюдал, как огонь словно оживает, отделяется от Киоко-хэики, обретает свою сущность, собираясь перед её грудью у самого сердца. И так пока не вышел весь, не вырос второй фигурой.

И она замолчала. И наступила тишина. Казалось, весь город смотрит в небо и наблюдает за чем-то, чего быть не должно.

Но ещё миг — и пламя исчезло. Осталась только императрица. Она медленно опустилась на воду, и в город вновь вернулась жизнь. По обе стороны войны люди вспомнили о сражении, и вокруг снова стало громко. Крики, стоны, удары — всё стало как было. Но не для Хотэку.