Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 11)
— Что ты здесь делаешь? — зашипела она.
— А ты? — непонимающе уставилась Норико. — Тебя тут убить собираются.
— Я знаю.
— И прилегла порыдать? Ты даже не связана.
— Уходи. Забирай Ёширо и уходи, — зло сказала Чо.
Норико хорошо знала эту злость, слишком хорошо, чтобы действительно уйти.
— Что они с тобой сделали? — спросила она, пытаясь заглянуть куноичи в лицо и рассмотреть в глазах то, что не давало ей покинуть это место. — Не верю, что слова о предательстве так тебя задели.
— Просто уходи.
Норико принюхалась — и нос бакэнэко безошибочно почуял недавнюю смерть.
— Кем он был? Твоим другом?
— Учителем, — вздохнула Чо и поднялась.
Подойдя к полке с готовыми зельями, она осторожно коснулась ближайшего пузырька и взяла его в руки. За ним оказался бутон красивого цветка, который кицунэ выращивали, собирали, сушили и использовали в качестве пряности. Норико его только потому и узнала, что вечно чихала, если отправлялась в Шику в сезон сбора. Вся южная часть леса наполнялась ярким ароматом, не давая ей спокойно пройти. Даже глаза, и те немыслимо слезились.
— Когда-то он спас меня от смерти, — тихо проговорила Чо, — а потом обучил всему, что знал сам. Я должна была стать его преемницей, я должна была помочь ему, когда он умирал…
— Его убили?
— Если можно так сказать о болезни.
Что-то не сходилось. Норико нутром чувствовала, что что-то не так, но никак не могла поймать эти ощущения, чтобы выразить их через слова. Послышался всхлип:
— Это я виновата. Я его убила. Я. — Её голос стал громче и зазвучал надрывно. Норико оглянулась на вход и отползла под стол, скрываясь в тени. Как раз вовремя.
В проёме показалось тощее, измождённое лицо, обтянутое сухой, бумажной на вид кожей.
— С кем ты говоришь?
Чо вряд ли это заметила, но Норико хорошо видела, что люди в деревне сейчас были больше похожи на призраков, чем на живых. Не все, но многие из них.
— Он страдал? — Чо повернула к вошедшему лицо, и мокрые дорожки блеснули на коже в лунном свете. — Мучился, когда уходил?
— Э-э-э… Не знаю, — замялся шиноби. — Меня здесь не было. За ним Ацуко приглядывала…
Чо только кивнула и отвернулась. Шиноби подождал ещё несколько мгновений, и его голова исчезла, уступив место занавеске, колышущейся на тихом ночном ветру.
— Ты не… — Норико пыталась подобрать слова, но путалась в собственных мыслях. — Чо, я не думаю, что ты виновата.
В воздухе повисла тишина. Чо смотрела на пузырёк в своих руках, а Норико — на бутон, выглядывающий с полки. Откуда здесь свежий цветок? Вряд ли он рос в Западной области, Норико даже на юге их не видела, а ведь в императорском саду есть всё, что растёт или когда-либо росло в Шинджу.
— Откуда у вас эта специя? — не выдержала она. Молчание тяготило, а любопытство не давало покоя.
— А? — растерянно обернулась Чо. — Откуда что?
— Тот цветок. Он свежий, а я таких в Шинджу не видела. Только на юге Шику.
Чо заглянула вглубь полки и увидела, о чём говорит Норико.
— Этот? Мы их сами выращивали… Только это не специя. — Куноичи осторожно поддела бутон и вытащила, показывая Норико. — Иша-сан звал его цветом времени жизни, но мне больше по нраву безвременник. Разве можно называть цветом времени жизни то, что несёт смерть?
И мысли вдруг сложились. Запах — вот что не давало покоя Норико. Запах был совсем не тот, от которого она столько чихала. Нет, этот цветок пах совершенно иначе. Она принюхалась и поняла, что у аромата есть два источника. Сильный — с полки, и слабее — со стороны угла, в котором лежал умиравший лекарь.
Она прошла по следу второго и сунула нос в пиалу. Из неё пахнуло безвременником.
— Чо, — позвала она. — А зачем вам этот цветок?
— Яды, — пожала плечами куноичи.
— А лекарства?
— Нет. Как я уже сказала, цвет времени жизни несёт с собой только смерть. Если он и может что-то лечить, Иша-сан мне ничего об этом не говорил. И сам никогда не использовал его в лекарствах.
Норико села и уставилась на Чо. Та всё ещё сжимала в одной руке цветок, в другой — пузырёк и растерянно смотрела куда-то вглубь комнаты.
— Чо, — хрипло мяукнула Норико. — Иша-сан не был настолько болен, чтобы умереть.
Растерянный взгляд куноичи метнулся в угол.
— Что ты имеешь в виду?
— Я знаю, когда человеку пора уходить по причине старости или болезни. Такое легко почувствовать, если живёшь на два мира. Когда вы нас похитили, Иша-сан не был тем, кому я пророчила бы смерть. Его ки была крепка и покидать этот мир в ближайшие годы не собиралась.
— Но он был болен… — Чо в замешательстве смотрела на Норико, но та не смогла бы сказать, что за чувства плещутся в этом взгляде. Очень не хватало присутствия Киоко, уж она точно сумела бы подобрать правильные слова.
— Не настолько, Чо.
— Хочешь сказать, его убили?
Норико лапой пнула пиалу, и та, опрокинувшись на бок, покатилась к ногам Чо.
— То, что здесь было, пахнет цветком, который ты держишь.
Чо остановила пиалу носком правой ноги, медленно, словно не желая и оттягивая неизбежность, подняла её и принюхалась.
Её лицо сразу переменилось, и Норико, даже не умея чувствовать чужие ки, как Киоко, уловила полыхнувшую ярость. Та разбудила уснувшее желание жить, придала цель и смысл существованию.
Чо молчала, но её взгляд был красноречивее слов. Норико ухмыльнулась. Ночь обещала стать памятной.
Ноги мягко коснулись травы, когда она опустилась на землю. Почва неприятно холодила окутанные тканью ступни, и Киоко отметила про себя, что нужно бы отказаться от гэта: который раз она теряла их в полёте.
Деревня укрывалась дальше, за холмом, но шиноби не самураи, мимо них так просто не проскочишь; так что, прежде чем отправиться туда, Киоко немного помогла ближайшему кустарнику нарастить ещё раскидистых веток и начала снимать с себя одежду. Вопреки приличию, традициям и установленным правилам она продолжала носить простой наряд, хотя её личность больше ни для кого не была тайной и императрице не пристало появляться при дворе в таком виде. Но придворные в Юномачи были куда меньшими сплетниками, чем в Иноси. Похоже, только в столице дамы готовы были ещё до завтрака разнести вести о чьей-то оплошности или недостойном поведении. Здесь народ был свободнее и позволял эту свободу остальным.
Ночь была холодной, по обнажённому телу тут же побежали мурашки. Киоко поёжилась и обратилась. Покрытая чёрной шерстью, она сразу почувствовала себя лучше. Острое кошачье обоняние уловило запахи скрытой деревни, а стрекот в ушах стал гораздо громче. Уводя внимание с цикад на тихий шелест травы и пытаясь услышать отдалённые звуки, она побежала вперёд. Отсутствие человеческих голосов озадачивало, но вместе с тем давало надежде почву для укоренения и роста.
На подходе к деревне Киоко не заметила ничего, что указывало бы на потасовку. Тишина, темнота и всего один шиноби у ближайшей ветхой постройки, в которой когда-то и она была заточена.
Прощупывая жизненную силу этого места, Киоко пыталась ощутить аромат акации и кальмии, почувствовать ки Ёширо-сана. На языке тут же искрами проступил знакомый горячий привкус силы его духа, прямо указывая на место заточения кицунэ.
Подойдя ближе, она заметила, что шиноби не то спит, не то опустил голову и старательно делает вид, что спит. Она не стала проверять, уловка ли это, — обратилась в паука и спокойно перебралась внутрь, не нарушая покой охраны. Вернув себе облик Норико, Киоко подошла к Ёширо-сану со спины и тихо шепнула:
— Это я.
— Норико?
— Киоко.
— Киоко-хэика? — спросил он громче, чем следовало бы.
За стеной послышалась возня. Они напряглись, затаили дыхание, но шум быстро прекратился, и снова наступила тишина. Киоко позволила себе тихонько вдохнуть, обошла кицунэ и села перед ним.
— Почему вы не обращаетесь?
— Зачем? — не понял он.
— Чтобы выбраться. Эти верёвки недостаточно туго затянуты, чтобы удержать лапы.
— О… — Он казался озадаченным и слегка смущённым. — Я как-то не собирался сбег
— Люди, которые вас связали? Любезны? — Она едва сдержала порыв не влезть в его душу, чтобы понять этот парадокс.