Юлия Июльская – Истина лисицы (страница 63)

– Как это возможно?

– Он летал через море: по молодости и глупости. И по возвращении сам сознался, пришёл с покаянием: был с человеческой женщиной, не удержался от соблазна, заманила его…

– Заманила? – Хотэку сильно сомневался, что хоть одна женщина, рождённая и выросшая среди людей, смогла бы захотеть разделить постель с тэнгу. Они были совсем не той наружности, что привлекала дам в Шинджу.

– Так он сказал, – развёл руками монах.

– А мать? Кто моя мать?

– Боюсь, этого ответа ты здесь не получишь, ханъё.

Ханъё. Чужак. Слишком ёкай, чтобы быть среди людей, слишком человек, чтобы быть среди ёкаев. Хотэку хотел понять, кто он, чтобы перестать чувствовать пустоту, перестать чувствовать это внутреннее свербящее одиночество. Отчего же с ответами становилось только тоскливее?

– Есть ли хоть шанс отыскать её? – не сдавался он. – Как она выглядит? Из какого города, деревни? Хотя бы провинции?

– Других ответов тебе здесь не дадут, – снова покачал головой ямабуси.

Хотэку внимательно посмотрел на своего отца. Тот не просто не желал видеть сына – он откровенно злился, что его отвлекли от чего-то важного по такому пустяку. Он даже не смотрел на Хотэку, всё оглядывался, явно ожидая, когда его, наконец, отпустят.

– Он не знал обо мне, так?

– Не знал.

– А сейчас узнал, но даже не проявил никакого интереса.

– У Риоты здесь семья, оттого он и злится, – терпеливо объяснил ямабуси. – Ты – угроза, посягаешь на его свободу и его жизнь. Примет тебя – и что станет с его супругой, с детьми, которые ещё даже не обрели своих вееров?

Слышать это было больно. Что-то внутри медленно надрывалось с каждым словом, сдавливало грудь, опустошало.

– Ты не похож на других, ханъё. Принять тебя – значит признать свою ошибку и своё прошлое, принять их в настоящее. Не у каждого достанет сил на подобное.

Надежда. Это была угасающая надежда, растворяющаяся в жестокости чужих слов. Больше нечего ждать. Последний шанс отыскать семью завершился успехом. Вот он, его отец, которому он совершенно не нужен. Вот он, тот, кто знал его мать, кто, вероятно, взял её силой, надругался и оставил, ничего о ней не запомнив. Что она чувствовала? О чём подумала, когда всё произошло? Ненавидела ли ёкаев с тех пор так, как ненавидит их Мэзэхиро? И если да – он не стал бы её винить. Он бы понял эту ненависть. Возможно, именно эта ненависть – и страх перед чёрными крыльями – заставила её когда-то отказаться от собственного сына и бросить его в лесу. Возможно, она его не любила, возможно, она его боялась, но рука не поднялась убить ребёнка. Лес не был более милосердным решением, но был более лёгким. И если так всё и было, Хотэку не смог бы за это таить на неё обиду.

Ноги коснулось тепло – Норико вышла из своего угла и потёрлась о его лодыжку. Её взгляд словно говорил: я знаю, как тебе плохо, но я с тобой. И Хотэку был благодарен за этот взгляд и за эту близость.

– Благодарю вас, – он поклонился ямабуси, и тот вздёрнул подбородок в ответ. – За то, что приняли, за то, что позволили взглянуть на отца и узнать хотя бы часть своей истории.

– Теперь ты – часть нашей истории, Хотэку, сын Риоты. И пусть носишь ты имя другой семьи – помни, что кровь тэнгу нас объединяет.

Он не был уверен, хотел ли родства с настоящим отцом или с тэнгу в целом, и всё же принял эти слова. Пусть отец его не признаёт – но признаёт ямабуси. А это уже гораздо больше, чем он мог желать.

– Ханъё Хотэку, – монах подошёл ближе, почти касаясь своим длинным носом его груди. – Как предводитель стаи Вершины и ямабуси всех тэнгу Ториямы выражаю тебе свою благосклонность. Истории, что ты поведал мне, велят сердцу тревожиться за будущее нашего единственного сына, рождённого от человеческой матери. Цели, с какими пришли вы, вселяют надежду на мир, в котором наш уклад покажется устаревшим и бессмысленным. Пусть твой отец не желает смотреть на тебя – не переживай, им движет его стыд и гордыня. Такие мы, тэнгу. Упрямые в своей гордости. А всё же если нужна будет помощь, лишь свистни – и твои братья по крови явятся.

Хотэку недоверчиво нахмурился:

– Разве вы не решили жить особняком, чтобы не вмешиваться в дела чужих народов и не наживать врагов?

– Ханъё Хотэк-к-ку! – усмехнулся ямабуси. – Мы живём особняком, чтобы оставаться в безопасности. Но мы друг за друга стоим, как гора Торияма стоит за нас. Когда будет грозить опасность – свист-ст-сти, – повторил он и вложил ему в ладонь маленький свисток.

Непохоже, что этот свист долетит до Ториямы, однако Хотэку с благодарностью принял подарок. Пусть он и был символическим, а всё же приятно получить такое признание.

– Благодарю вас. Хотелось бы и мне ответить тем же.

– Не стоит, ханъё. Мы помогаем тебе – ты помогаешь тем, кому это нужнее. Таков порядок этого и всех прочих миров.

Хотэку посмотрел на ямабуси и, стараясь скопировать его жест, вздёрнул подбородок. Тот громко рассмеялся:

– Наш! – и хлопнул его по спине. – А теперь ступай и забирай с собой свою наглую кошк-шк-шку. И катану. Хомарэ-э-э! Верни оружие ханъё!

Хомарэ подошёл и бережно вложил катану в руки Хотэку, тот благодарно поклонился. Никакой неприязни или гнева от тэнгу он не почувствовал. Наоборот, несмотря на равнодушие Хомарэ, он видел, что теперь к нему проявили высший из знаков признания – уважение.

Норико шикнула, тэнгу заклекотал на неё. Хотэку на миг заволновался, что они сейчас подерутся, но потом они оба осклабились, и Норико, вильнув хвостом, пошла к выходу из пещеры.

– Пошли, птиц. Подождём наших на Созо.

Хотэку улыбнулся, ещё раз поблагодарил ямабуси и поспешил за ней.

Лисьей богини наказ

Северный горизонт заволокло дымом и рыжим пламенем закатных отблесков, но Мэзэхиро не отворачивался к чистому югу, не позволял себе закрывать глаза.

Его уже прозвали жестоким. Сато Мэзэхиро – жестокий сёгун. Пусть так. Он принял эту роль давно. Кто-то должен был взять её на себя, чтобы привести империю к миру. Ёкаи лишили его всего. А сколько ещё людей пострадали от них?

– Ты бы не одобрил, – сказал он в пустоту, и голос его, вопреки душевным метаниям, оставался твёрд. – Ты видел Шинджу приютом для всех, но века показали, что это невозможно. Ты не видел того, что видел я. Ты не видел чудищ, что ве́домы мне. Ты отчего-то закрывал глаза на всё, что я приносил тебе, на все бесчинства ёкаев, все разбои, всю угрозу, что несли они для людей. Ты был слишком мягок, Миямото Мару, чтобы увидеть, что империя нуждается в очищении.

Он опустил взгляд на свиток – незаконченное письмо к даймё Западной области. Он оттягивал это, сколько мог, но пришла пора вернуть людям земли, некогда выделенные ёкаям. Пусть они возвращаются на материк. Его не интересовало как – чудища наверняка найдут способ пересечь море. Но пусть больше не тревожат людей.

– Господин, – раздалось у входа.

Мэзэхиро поднял голову. Самурай. Хотя какой самурай… Один из юнцов, ещё даже не окончивших школу. Он не хотел использовать детей, но и достигших пятнадцати было мало, поэтому по отрядам начали распределять уже с тринадцати, позволяя окончить обучение в поле. Этот выглядел и того младше – неокрепший ребёнок. Оставили во дворце бегать по мелким поручениям, а больше ни на что не годен.

– Господин, – он поклонился, – я привёл гонца, как вы и велели.

Гонца. А письмо ещё не дописано. Ямагучи Кунайо был одним из двух даймё областей, кого не сменили на новых – более преданных Шинджу. Но если даймё Морской области просто не было дела до ёкаев – они не торопились перебираться через залив Комо, – то Ямагучи Кунайо Мэзэхиро не трогал лишь временно. Этого придётся сместить, и это будет нелегко. Оторванные от прочей части острова пустынные земли, сплошь заселённые ёкаями, были угрозой, потому что даймё покровительствовал всем своим подданным. Весь его род, вся ветвь Ямагучи брала начало у первого даймё того края, но вместо того чтобы помнить о потерях, вместо того чтобы помнить виновников, из-за которых война выжгла земли, он приютил их. Да, по воле императора. Да, это было милосердно. Но сейчас это милосердие значило предательство человеческого рода. Примет ли ветвь Ямагучи новые условия? Мэзэхиро сомневался, а потому был готов убрать даймё силой, если придётся.

Мэзэхиро никогда не бывал в Западной области и всё ещё надеялся не побывать. Меньше всего ему хотелось лезть в рассадник чудовищ. Но если Ямагучи Кунайо не подчинится его воле, выбора не останется.

Он дописал то, что должен был, и, отослав гонца, вышел из тронного зала. Мэзэхиро отправился во дворец Мудрости, дышащий пустотой и покоем. И немного – тоской по старым несбывшимся мечтам. Сюда он некогда привёл Цукико: дерзкую, смелую, совсем не похожую на прочих. Он не выбирал себе невесту: их брак был предрешён его отцом, как брак Иоши был предрешён им самим. Но Цукико была одной из принцесс побочной ветви, и оттого он радовался этому союзу – лучший друг, будущий император, стал ему почти родным. Конечно, это было не так, и их семьи породнились лишь косвенно, но им обоим нравилось, опуская условности, называть себя братьями.

Кто бы знал, что буйный нрав Цукико-химэ не укротит даже будущий сёгун! Не удалось её подчинить ни словом, ни делом. И хотя для всех при дворе они всегда оставались образцовой семьёй, и ни разу жена не опозорила имени своего мужа, а всё же с рождением Иоши жизнь в доме разладилась. Слишком мягкая сердцем, как и все Миямото, хотя Миямото она не была. Но, похоже, и побочным ветвям эта мягкотелость передавалась в полной мере. Удивительно, как такие добросердечные императоры удерживали власть и порядок столько поколений. И неудивительно, что в итоге это погрузило империю в хаос, в котором она сейчас пребывала.