Юлия Идлис – Гарторикс. Перенос (страница 96)

Эштон чуял некоторых клиентов мастерской, когда рылся в подвале в поисках очередного лекарства для Сорок первого. Он никогда их не видел и не хотел знать, как они выглядят, но запахи их сознаний отпечатывались в нем поневоле – серебряные, крапчатые, искрящиеся. Кое-кого он встречал потом в переулках под крепостной стеной, где они странным образом исчезали, минуя Лесные ворота и привратников. За Горизонт явно вели потайные ходы, и Эштон не сомневался, что те, кому они известны, будут защищать это знание до последней капли крови.

Через несколько дней после убийства лавандового сознания, пробравшись в подвал, Эштон услышал, как Ли и Вирту ругаются во дворе. Заказчик, которого Ли обманул со сроками, так и не вернулся за тушкой убитого драка. Примы-охотники тоже не появлялись; может быть, что-то случилось, а может, они ушли в очередную экспедицию. Так или иначе, с тушкой драка надо было что-то делать: держать ее в мастерской дальше было опасно.

Вирту хотел разделать ее и продать по частям – это было гораздо проще, чем пристраивать целую тушку, да еще со следом. Ли шипел, что так они почти ничего не заработают. На самом деле ему было жаль своей работы: порубить тело драка на запчасти после того, как он умирал в нем от боли несколько дней подряд, было для Ли верхом идиотизма.

Победил всё равно Вирту.

– Эта тушка была заказана, – произнес он так тихо, что Эштону пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. – Что подумают те, к кому она не попала, если она вдруг всплывет на черном рынке?

– Что мы завалили гонца, который за ней приходил, – неохотно ответил Ли. – Но ведь это не так, мы понятия не имеем, куда он делся.

– Расскажи это им, – ухмыльнулся Вирту. – Может, они поверят.

– Ладно, – помолчав, произнес Ли. – Скажи Шорпу, пусть тащит сюда кислоту и смолу хондра.

Эштон поспешно выбрался из подвала, скользнул за угол и в грубой кладке забора нашел щель пошире, чтобы видеть, что происходит во дворе.

Иффи-фэй вышла из приземистого строения с двумя ведрами. В одном плескалась желтоватая кислота секта, другое было доверху наполнено бурыми хлопьями. Вирту вытащил железный котел и установил рядом с каменным постаментом, где лежала покрытая свежими шрамами синеватая тушка драка. Ли наклонился над ней с гартаниевым стилетом в одной лапке и чем-то вроде гартаниевой пилы в другой. Послышался хруст, от которого у Эштона вздыбились гребни, и Ли несколькими уверенными движениями пилы отделил голову драка от шеи.

Иффи-фэй ловко поймала окровавленную колючую голову в пустое ведро – Эштон даже не заметил, как она высыпала смолу хондра в котел. Вирту плеснул туда кислоты из другого ведра, и содержимое котла зашипело, на глазах превращаясь в кипящую жижу. Окунув в жижу палку с намотанными веревками, прим мазнул ею по распиленной шее драка. Пурпурное месиво задымилось и тут же застыло твердой бордовой коркой. Видимо, это был способ законсервировать части тушки, чтобы их можно было дольше хранить, а потом, после продажи, приживить к открытой ране на любом теле.

Вирту требовал разделать тушку драка на как можно более мелкие части. Ли ворчал, что так они потратят больше смолы хондра, чем если бы просто закопали целую тушку в подвале, засыпав смоляными хлопьями для сохранности, но продолжал орудовать пилой и стилетом. Под конец он достал из ведра колючую голову и, с усилием разжав пасть, аккуратно вырезал длинный раздвоенный язык и один за другим выдернул острые загнутые зубы, обмакнув каждый в остатки жижи на дне котла.

Пошарив у подножия постамента, Вирту что-то нажал и уперся в плиту плечом. С помощью Иффи-фэй ему удалось сдвинуть с места каменную махину, под которой обнаружилась глубокая яма – туда и свалили груду законсервированных обрубков. Беззубую и безъязыкую голову Иффи-фэй облила кислотой секта и, дождавшись, когда чешуя и плоть слезут с костей и растворятся, разбила голубоватый череп тяжелым каменным молотом и размолола в труху вместе с застрявшим в верхнем позвонке чипом.

– Поучительное зрелище, – сказал старичок, когда Эштон вернулся в тупик, подавленный увиденным. – Полезно помнить, что любое тело, которое кажется тебе твоим собственным, можно разделать на кучу мясных кусков, не имеющих с тобой ровным счетом ничего общего.

– А сознание? – спросил Эштон сквозь подступающую тошноту. – У нее же было сознание.

– Ее убили за Горизонтом, – старичок пожал плечами. – Даже если у нее были другие тушки, оттуда она не могла в них попасть.

– В тушку можно попасть на расстоянии? – Эштон пропустил мимо ушей слова про Горизонт и зацепился за единственное, что позволило бы хоть ненадолго отвлечься от разлитого в воздухе ощущения полной и окончательной смерти.

– Разумеется, – старичок фыркнул; его легкие белые волосы всколыхнулись и тут же опали. – Если тушка твоя, достаточно просто подумать о ней, чтобы переместиться. Или, например, умереть.

Приподняв металлические листы, Эштон взглянул на безжизненное тело Сорок первого. Казалось, тот крепко спит. Ярко-зеленые гребни аккуратно сложены вдоль спины, хвост подвернут под голову, глаза закрыты. Даже чип на затылке слегка светился. Не было только дыхания: впалые чешуйчатые бока и узкие щели ноздрей оставались неподвижными.

– Как сделать тушку своей? – спросил Эштон, подавив идиотское желание уткнуться Сорок первому в шею, чтобы ощутить уверенное тепло и силу, живущую под зеленоватой переливчатой чешуей.

– «Сделать»? – старичок рассмеялся. – Твоя тушка всегда твоя. Иначе как бы ты в ней оказался?

Эштон снова взглянул на Сорок первого. Его тело не пахло солнечным зеленоватым сознанием, но было набито воспоминаниями. Эштон помнил, как Сорок первый ел, спал и дрался; как ловил толстых птиц в прыжке, на полторы головы поднимаясь над остальными драками; как слегка поворачивал голову, чтобы смотреть левым глазом, когда видел что-то по-настоящему важное. Всё это и было им, и помещалось оно не в поджаром теле с ярко-зелеными гребнями, а в голове у Эштона – так же, как и всегда.

– Наконец-то ты это понял, – ехидно заметил старичок, и Эштон вдруг обнаружил, что смотрит на него с другой стороны, из-под наваленных сверху металлических листов, – а сам старичок, посмеиваясь, толкает концом швабры неподвижную фиолетово-пурпурную голову с плотно закрытыми веками и поникшими алыми гребнями.

Выбравшись из-под листов, Эштон встряхнулся и огляделся. Его новая тушка была ниже ростом, чем он привык, но гораздо подвижнее и выносливее. В подбрюшье немного чесался заживший шрам. Хвостовая пика была короче, но все три ее грани резали не хуже гартаниевых лезвий. Очень хотелось есть; потянув носом воздух, Эштон ощутил слабый запах лежалых перьев, поднимавшийся от входа в подвал, и клацнул зубами, представляя, как горячая птичья кровь наполняет пасть и стекает по языку.

Старичок обернулся и хмыкнул.

– Прежде чем сломя голову мчаться на рынок, – сказал он, сметая пылинки с одного из алых боковых гребней, – прикопай свою тушку получше. Если, конечно, не хочешь ее кому-нибудь подарить.

– Она же моя, – удивился Эштон. – Ты сам говорил: моя тушка всегда моя.

– Это да, – старичок наклонил голову и направился к выходу из тупика, подметая перед собой дорогу. – Вопрос в том, что такое «моя» и кто думает эту мысль в данный конкретный момент.

Проводив его взглядом, Эштон на всякий случай завалил фиолетово-пурпурное тело двойным слоем металлических листов. Он уже понял, как вернуться обратно: достаточно представить себя в этом теле с алыми гребнями так, словно уже был там и никогда с этим телом не разлучался.

Внутри обе тушки ощущались одним целым, как двуглавое тело с восемью конечностями, часть которых сейчас работала, а другая часть отдыхала. Эштон не знал, почувствует ли он что-нибудь, если в его отсутствие фиолетово-пурпурную тушку кто-то найдет и присвоит или вовсе разрубит на части. Честно говоря, он не хотел об этом думать. Сейчас его сознание целиком помещалось в хищном зеленоватом теле, голодном и полном сил.

Путь до рынка занял меньше времени, чем обычно: тело Сорок первого действительно было более тренированным, чем тело Эштона. Мясные ряды хорошо охранялись, но на подступах к ним, в переулках между хрупкими глинобитными домиками, всегда была парочка-другая борзых торговцев, не желавших платить охранную пошлину. Одного, гнилозубого облезлого прима, Эштон уже выучил наизусть со всеми нехитрыми импульсами его неповоротливого светло-коричневого сознания: он всегда отворачивался от клеток с птенцами, когда катал во рту койны, проверяя их подлинность.

В этот раз прим сидел на повороте к мясным рядам, расположившись между пирамидами клеток, набитых галдящими птенцами. Вокруг него собралась горстка покупателей-сектов и изможденный бриген с серой перхотью между рогами. Они наперебой торговались за каждый койн, оттирая друг друга от клеток.

Эштон подошел ближе. Низкорослый сект приподнял грудные пластины панциря и полез за кошельком. Прим-торговец подался вперед, сморщив нос и обнажив гнилые пеньки зубов в жадной улыбке. Теперь главное – не пропустить момент, когда он откроет клетку и отвернется, чтобы облизать протянутые ему койны.

Эштон приоткрыл пасть, высунул кончик раздвоенного языка – и вдруг замер, словно споткнувшись.