Юлия Идлис – Гарторикс. Перенос (страница 8)

В саду близнецы опять пытались загнать кролика Греты на старую яблоню. Микка поднял голову и что-то крикнул им в окно. Его муж захохотал, сверкая синтетическими зубами, и едва не уронил чашку, так что Линди, насупившись, забрала у него полотенце и бросила на колени к Саре. Та приподняла бровь и, не отрываясь от чтения, слегка пошевелила ногами, чтобы полотенце сползло на пол.

– Как вы относитесь к Лотерее?

Голос Эмбер заставил Гордона вздрогнуть. Он перевел взгляд на сидящую перед ним полную молодую женщину с синими волосами и в который раз спросил себя, зачем он продолжает с ней разговаривать. Ответа у него по-прежнему не было, поэтому он вежливо улыбнулся и сказал:

– Я хорошо понимаю желание молодых людей жить вечно.

– Но вы сами… вы не хотите участвовать?

– Я считаю, что каждый должен получить в этой жизни свое. Я свое уже получил.

– Но ваш мозг… ваши знания… Вы что, не хотите их сохранить?

За стеклянными дверями гостиной муж Микки резал большой пухлый пирог из коробки: в этот раз они привезли с черникой, потому что вишню раскупают еще с утра, а они смогли выехать только после второго завтрака. Из сада через открытое окно, отряхнув поцарапанные коленки, влезла Грета. Ее мать оторвалась наконец от своей электронной книги, подошла к столу и стащила кусок пирога прямо из-под ножа. Линди расставляла по столу пузатые чашки, и Гордон точно знал, что в этот момент она машинально считает про себя: «Один, два, три, четыре…».

– За пределами нашей планеты, – рассеянно сказал он, – мои знания совершенно бесполезны.

– Но ведь это неправда. – Эмбер наклонилась вперед, и суматранская орхидея в ее глазах возмущенно затрепетала. – То, что вы знаете, делает вас уникальным. Это и есть вы.

Гордон усмехнулся. Он знал, что она это скажет. Все они всегда говорили именно это.

– Когда мы расшифровали последний сегмент кода, из которого состоят номера, мне было двадцать восемь – меньше, чем Саре сейчас. Чуть позже мне удалось усовершенствовать технологию записи и адресации мыслеобразов. Вся эта суета с Лотереей шла уже полным ходом, но, к примеру, мои родители еще помнили времена, когда внезапные обмороки, головокружения и галлюцинации, сопровождающие двухнедельный распад мозга при гиперстимуляции, считались просто симптомами какого-то нового смертельного заболевания. Они дожили до современных протоколов и глобализации Переноса, но не успели этим воспользоваться: аппаратов тогда было всего шесть, по одному на каждый континент. Можете представить себе эту очередь – и что в ней творилось.

Гордон сделал паузу. Эмбер слушала, затаив дыхание, – совсем как Линди, когда ей было десять.

– С тех пор прошло много времени. Многие – не только я – совершили массу открытий в области Переноса и сделали блестящие научные карьеры. Но мы до сих пор не знаем, как и почему появились и появляются номера, какова их природа, – и куда перемещается сознание, отделенное от своего носителя. Есть разные гипотезы, но все они скорее из области философии, чем точных наук.

– Но ведь… Гарторикс… – Эмбер растерянно посмотрела на Гордона, словно пытаясь понять, издевается он или действительно выжил из ума.

– То, что мы видим в доходящих до нас мыслеобразах, заставляет предположить, что Гарторикс – это обитаемая планета за пределами нашей галактики. За пределами – потому что за сто с лишним лет никакие усилия планетарной космической программы не позволили нам ее обнаружить, – Гордон развел руками и улыбнулся. – Так что это наш личный выбор – назвать это место Гарториксом и считать, что оно существует. Примерно как решить, что кот в стальной камере все-таки жив.

За стеклянными дверями Линди уже раскладывала куски пирога по блюдцам. Пора было идти пить чай.

– А если вы получите номер? – спросила Эмбер, когда он оперся руками на подлокотники, чтобы подняться.

– Мне девяносто восемь лет, – усмехнулся Гордон. – Вероятность этого события, и сама по себе ничтожная, уменьшается с каждым часом.

– Но если все-таки получите? – не унималась она.

– Передам его в Лотерею, – проворчал он. – Чтобы такие, как вы, не говорили, что я отнимаю у них будущее.

Он приподнялся и осторожно перенес вес на ноги, проверяя, не стрельнет ли опять в колене. И в этот момент Эмбер набрала в грудь воздуха и выпалила:

– Ваша супруга, София Фессало – она ведь на Гарториксе?

Гордон с кряхтением опустился обратно в кресло. Все они рано или поздно спрашивали об этом. Каждый раз, вот уже тридцать шесть лет.

– Она здесь, – Гордон постучал себя по виску узловатым пальцем. – Так же, как и ваша Кайра.

– Она жива, – упрямо сказала Эмбер. – Она существует.

Маленький желтый дрон с жужжанием ударился о стекло веранды и шлепнулся вниз, в траву. Из кустов высунулась круглая голова с торчащими во все стороны угольно-черными кудрями; следом показалась вторая точно такая же. Арчи – или это был Гленн? – показал брату язык и пополз на четвереньках, шаря по траве в поисках упавшего дрона.

Гордон перевел взгляд на журналистку.

– Зачем вам это интервью, Эмбер? Вы же ни черта не понимаете в теории Переноса.

Под его взглядом она съежилась, обеими руками вцепившись в коммуникатор.

– Я… вот как раз и хочу разобраться…

– Кто у вас болен?

Эмбер молчала. Из выпуклых глаз на Гордона, не шевелясь, глядела бледно-розовая суматранская орхидея. София посадила ее, вернувшись с обследования, – после второго обморока, когда и так уже всё было ясно.

– Кайра, – скорее сказал, чем спросил он.

Эмбер беспомощно всхлипнула. Гордон знал всё, что она скажет дальше, – всё, что она пыталась сказать ему эти два часа. Диагноз поставили недавно; это одно из редких и потому недостаточно изученных генетических заболеваний, которые проявляются только во взрослом возрасте и от которых не существует лечения, потому что они затрагивают головной мозг – единственный орган, который человечество так и не научилось синтезировать и пересаживать. Кайре предлагают податься на Лотерею прямо сейчас, пока она еще в состоянии вести относительно полноценную жизнь, чтобы увеличить шансы на получение номера. Но она отказывается – потому что не хочет жить где-то на другом конце Вселенной без своей толстой глупой жены с синими волосами, которая не побоялась выставить себя круглой идиоткой, заявившись к выдающемуся ученому, чтобы спросить, как он жил все эти тридцать шесть лет – и можно ли назвать это жизнью.

– Софии было шестьдесят два, когда она получила номер, – Гордон произнес эти слова ровным голосом, удивившись тому, как буднично они стали звучать. – Она пересаживала бегонию – и уронила горшок с землей. Такого с ней никогда не случалось.

На гладкую черную поверхность коммуникатора шлепнулась крупная слеза. Эмбер испуганно заморгала и перевернула коммуникатор экраном вниз, украдкой вытирая щеку.

– Тогда мы еще многого не знали про Перенос. Обследования проводились не сразу, почти ни у кого не оставалось двух полных недель, как сейчас. Мы боялись не успеть, поэтому София легла в криокамеру за неделю до расчетного времени Переноса – на всякий случай. Микке как раз исполнилось шесть, и никто не мог объяснить, почему бабушка не пришла к нему на день рождения.

– Это было ваше решение? – хрипло спросила Эмбер. Гордон усмехнулся.

– Если бы вы знали Софию, вы бы поняли всю абсурдность такого вопроса. Все решения она всегда принимала сама. Но я приложил немало усилий, чтобы убедить ее в том, что именно это ее решение было верным.

Он замолчал, глядя, как Гленн – или это был Арчи? – кривляясь, прыгает по траве, а брат скачет рядом, пытаясь отобрать у него маленький желтый дрон с двумя сломанными пропеллерами.

– Она… сомневалась?

– Нет, – сказал Гордон. – Сомневался я. Но тогда, тридцать шесть лет назад, мне всё же казалось, что я ее этим… спасаю.

– А сейчас?

Гордон глубоко вздохнул.

– Сейчас я полагаю, что смерть – важная часть жизни, – медленно сказал он. – Из нашего предыдущего разговора вы могли бы уже это понять.

– Чьей жизни? – с неожиданной злостью произнесла Эмбер.

Лицо у нее горело, веки опухли. К толстой влажной щеке прилипла жиденькая синяя прядь. Гордон подумал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

– У вашей Кайры есть еще несколько хороших лет, которые она может провести здесь, с вами, – сказал он. – Неужели это совсем ничего не стоит?

– Полтора, – Эмбер всхлипнула и откашлялась. – Полтора года – это на терапии, которая сама по себе…

Она покачала головой и замолчала, тщательно разглаживая пальцами веселенькую обложку своего коммуникатора.

– Мы всё время говорим об этом, – тихо сказала Эмбер. – Только об этом, вообще больше ни о чем. Я даже забыла, что бывают другие темы для разговора. И я… я всё понимаю: это ее жизнь, ее тело, только она решает, но… Ведь я же тоже… Я же…

Губы у нее задрожали, но она взяла себя в руки, подняла голову и посмотрела Гордону прямо в глаза.

– Скажите, вы ведь рады, что она – там?

Гордон молчал. Сломанный дрон полетел в кусты. Арчи (или Гленн) подставил брату подножку, и оба покатились по траве, пинаясь круглыми загорелыми коленками.

– Вы же получаете от нее мыслеобразы? – настойчиво спросила Эмбер.

– Каждые полтора месяца, – кивнул Гордон.

Через неделю как раз надо было ехать в Центр Сновидений за следующей порцией.