Юлия Гауф – Не возвращайся (страница 43)

— А еще Анастасия Николаевна…

— Ты не произносишь имя моей жены. Не говоришь о ней. Не думаешь, — перебил Паша. — О ней, обо мне, о Глебе. Я не воюю с женщинами, даже если женщины — проблядушки, но для тебя могу исключение сделать, да такое, что всё очень плохо закончится для тебя. Раз по-хорошему не понимаешь, слушай внимательно то, что будет по-плохому: тебя могут отчислить, Тамила. Выселить из жилья. А затем тебя повяжут на улице. Например, остановят проверить документы. Ты, конечно, их покажешь, но выяснится, что на тебя есть ориентировка как на клофелинщицу и организатора борделя. И тебя арестуют…

— Ты не можешь!

— Тебя арестуют, — повторил Паша резче и ниже. — Может, дело дойдет до суда, а может тебе хватит и ментовских «субботников» и «каруселей». Слышала о таком? Вижу, что слышала.

А вот я не слышала. Открыла Сафари, и сделала нужные запросы, но даже открывать странички не стала, по превью поняла, о чём Паша говорил.

— Что решила? Продолжишь лезть ко мне и моей семье со своей «любовью» — получишь то, что я озвучил, а может и больше. Я, хоть и не хотел бы этого беспредела, но не побрезгую. Или ты продолжишь жить своей жизнью, и сама отъебёшься от меня?

Во рту горечь, желчь. Я думала, их приватный разговор откинет меня в прошлое, в ту ночь в нашем загородном доме, когда Паша сошёл с ума и решил устроить «проверку» Тамилы: они пили, разговаривали, флиртовали, Тамила целовала моего мужа и в итоге сняла трусы. Паша хотел записать их тет-а-тет, чтобы отвадить Тамилу, но какой смысл в той записи, если мы с Глебом вошли, не позволив Паше доиграть? Да и та проверка оказалась не проверкой Тамилы, а проверкой самого Паши. Не знаю, прошёл бы он её тогда, не прерви мы его, или не прошёл бы.

Он ошибался и после.

И я ошибалась тоже.

Но сейчас я, наконец, успокоилась, и ревность моя к этой девочке испарилась.

Раньше я была категорично несогласна с утверждением, что то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Мне это такой чушью казалось! Нас многое не убивает, но ранит, оставляет шрамы, делает инвалидами — физически или ментально, ломает. Я и сейчас думаю, что многие неприятности, которые нас не убивают — ослабляют нас, и посланы не во благо, а в наказание, чтобы всё испортить.

Но, может, то, через что мы с Пашей прошли, послано во благо? Мне ведь совсем недавно казалось: всё кончено, семья разрушена, мир рухнул, и я задохнусь, не выберусь из-под этих осколков, так и останусь под ними подыхать в одиночестве. Но я поднялась, отряхнулась, и с каждой минутой всё сильнее убеждаюсь: рухнул не наш мир, а театральные декорации. И дышать я не могла из-за средневекового платья, сдавившего мою грудь.

Может, нам с Пашей и нужна была эта встряска, иначе бы прожили до старости, отметили бы полвека вместе, да так друг друга бы и не узнали по-настоящему, прячась в долбаных декорациях «правильной успешной» жизни.

Хм, так я, чего доброго, Тамиле спасибо скажу.

Хрен ей!

— Ты серьезно? — прошептала Тамила после, кажется, минутной паузы. Плачет тихо.

— А ты как думаешь?

— Я тебя люблю!

— А мне похуй. Разлюби. Люби дальше. Только отъебись уже, иначе…

— Я поняла. Поняла, ясно? Устраняюсь! — прошипела девчонка. — И живи как хочешь, и с кем хочешь! Сам потом локти кусать будешь, вот только поздно будет! А за твои угрозы Бог тебя накажет!

В динамике раздался скрип. Кто-то встал со стула, кажется.

— Бог, если он есть, уже меня наказал. Тамила, я был слишком терпелив, но это было моё последнее предупреждение. Больше разговоров не будет. Полезешь — пожалеешь, и сильно. Дальше ужинай одна, мне пора.

Паша вышел из ресторана через четыре минуты. Сел в машину. Мы молча переглянулись, на немой вопрос мужа я кивнула — да, я в порядке, нет, я не жалею.

Я завела машину. Паша потянулся к моей руке, сжал ладонь.

— Я тебя люблю, Ася. Как же я тебя люблю!

Обернулась к нему. Улыбаться губами сил нет, но глазами, вроде, получилось.

— И я тебя люблю.

Он сжал мою ладонь в жесте благодарности.

— Ась, хочу, чтобы ты знала: больше тебе не придется быть свидетельницей подобного. Сегодня — последний раз, но я хотел, чтобы ты услышала.

— Я не жалею. Паш, твои слова про «субботник», и эту… «карусель», — поморщилась, — ты просто пугал её, или серьезно говорил?

— Давай закроем тему. Больше не будем говорить о других, — отрезал муж, и я догадалась — в этот раз Паша не шутил.

Надеюсь, Тамила от нас отстанет. Иначе, действительно, пожалеет.

Глава 42

ПАВЕЛ

Курс химии я всё же закончил в «старой» клинике, но уже под наблюдением нового врача. Ася была рядом всё время. Как и дети. Поддерживали меня, шутили, строили планы на будущее, заполняли эфир шумом — иногда осмысленным, иногда бессмысленным, но живым, слегка раздражающим, но… да чёрт бы с ней, с долей усталости от болтовни! Моя семья здесь, со мной, без них я бы не справился.

Без них я не справлялся, а увязал в своей беде в одиночестве. И теперь, когда одиночество позади, когда я снова не один, отходняки начали накрывать запоздало: а если бы я пошёл до конца, предавая? Если бы Ася не пришла? Если бы Глеб и Лика оказались более обиженными на меня?

— Ну наконец-то! — из раздумий меня выдернул звонкий голос дочки. — Последний день твоей нелюбимой химии. Или не последний? — встревожилась Лика.

— Последний, — успокоил я её.

— Пап, ну-ка, — дочка потянулась к моей голове, дернула за короткую прядь волос, и засмеялась: — Не выпадают.

— Эй, зайка, ты у папы его ритуал украла. Паша сам себя привык за волосы дергать, проверять, — шутливо укорила Лику Ася.

Мда. Судя по смешку Глеба, вся семья заметила мой сдвиг на волосах. Голова кружится, слабость дичайшая, не знаю, смогу ли сам из машины выбраться, до того меня химия вымотала, но сижу и улыбаюсь, слушая разговор жены и детей.

— А я для Глеба старалась, — заявила Лика мятежно.

— Ты старалась для Глеба, дергая папу за волосы?

— Да!

— Можно подробнее? Заинтриговала, малявка, — подал голос сын, подался ко мне, и шепнул: — Сейчас Лика выдаст очередной перл, пап. Ты уверен, что ей стоит в бизнес идти? Может, на арену цирка, или в стендап?

— Подробнее? Да пожалуйста, — Лика произнесла это нарочито высокомерно. — Я, Глебка, девушку тебе решила найти нормальную. Вот, анкету составляю, мне же нужно тебя рекламировать потенциальным девушкам. Ты всё еще местами побитый, жалость вызываешь, а мы, девочки, жалостливые…

— Значит, ты не девочка, — перебил Глеб.

— Жалостливые! — громче повторила Лика. — Петь умеешь, стихи сочиняешь, крестиком вышиваешь… эй, ладно, не дерись! Про вышивку я никому не расскажу, — рассмеялась дочка, и увернулась от щекочущего её брата. — Но, знаешь, братик? Маловато плюсов я у тебя нашла, характер-то так себе. Зато генетика хорошая. Вот, папа сам себе волосы пытается выдрать, дергает постоянно, и никак! Значит, и ты через двадцать лет не облысеешь. Чем не аргумент в твою пользу?

— Лика, — вздохнула Ася.

— У меня нет слов. Папа, мама, официально заявляю: вы породили монстра! Приструните это брачное агентство, боюсь представить, какую девушку способна найти мне Лика. Если найдёт — мне придется в другой город бежать от такого счастья.

— Дурачок, — хихикнула дочка, — счастье тебя везде найдёт!

— Ты будто не про счастье, а про маньяка говоришь. Так, мелкая, если будешь в мою личную жизнь лезть — я в твою влезу, клянусь. Это сейчас у тебя её нет, а потом захочешь с мальчиком погулять, и я тебе всю малину испорчу, так и знай! Буду всех пацанов отпугивать на правах старшего брата, из школы встречать, на улице сопровождать. Хочешь?

— Эй! Только попробуй!

— Я хочу, — вступил я в беседу. — Глеб, даю добро.

— Папа! — возмутилась Лика подобному предательству.

— Папа шутит… я надеюсь, что шутит, — сказала Ася, и решила что пора раздать люлей: — Лика, хватит над братом издеваться. А ты, Глеб, не драконь свою сестру. И меня не смешите. Скучная мама объявляет закрытие балагана, и моё решение обжалованию не подлежит!

Разумеется, дети замолчали лишь на минуту, а потом продолжили переругиваться. Ася бросала на меня взгляды, тревожась. Знает, как сильно у меня болит голова. Но тишина мне не нужна, наоборот, я всеми силами тишину прогоняю.

— Пап, — Лика на удивление робко обратилась ко мне, когда мы вошли в дом, — раз сегодня тебе в последний раз эту твою химию ввели, то… всё? Ты поправишься скоро?

— Зайка, всё немного не так. Пойдём, я объясню тебе всё что знаю. А Глеб пока папе поможет, — Ася приобняла Лику, и повела вглубь квартиры.

Знаю, она подберет правильные слова для дочери, и не станет грузить Лику лишними деталями. Это мы с Асей наслушались, и в курсе, что сейчас происходит с моим организмом, когда будет понятен эффект, знаем про риски, прогнозы полной выживаемости и выживаемости по годам…

И Ася полна надежды. Раньше я тоже был уверен в том, что любую болезнь одолею. А сейчас — нет. Может, тому виной самочувствие, сегодня я вообще удивлен, что сам могу ходить, дышать, даже разговаривать, при том что ощущаю себя живым трупом. А может, дело в страхе. Или в интуиции. Но мне кажется, курс химиотерапии мне не помог. Но сейчас я знаю только то, что хуже химиотерапия мне не сделала.

— Пап, — Глеб подставил здоровое плечо, и я почти без стыда принял помощь сына, — так нормально? — он помог мне сесть на низкий пуф, а я все же попытался оттолкнуть Глеба, но он мотнул головой, и помог мне разуться. — Найдите с мамой Лике психолога. Серьезно, она меня пугает. А найдете ей мозгоправа, будет шанс что из нашей мелюзги вырастет не змеища, а приличный человек.