Юлия Ганская – Гравитация (СИ) (страница 58)

Гаспар стоял, глядя на меня, и я злилась всё сильнее. Как же я ненавидела его за то, что он вывернул мою жизнь наизнанку, а я при этом не могла честно признаться в том, что нахожу в этом куда больше удовольствия, чем от тихого, размеренного прозябания.

— Ты так хотела избавиться от меня, но при этом вновь оказала помощь, — голос Гаспара звучал сдержанно и спокойно, — выходит, что я задолжал тебе извинение.

Настал мой черед вскинуть брови от настоящего удивления. Было странным слышать это от Гаспара, ведь он никогда не рассматривал ситуацию иначе, как с позиции пользы для себя.

— Я не хотел, чтобы ты видела мир таким, каким он показал себя. Но я не буду извиняться за то, что сделал в остальном.

— Ты убивал людей, — напомнила я скорее самой себе, чем ему. Я знала, что невозможно любить того, чьи руки в крови. Невозможно любить сумасшедшего.

Невозможно отрицать то, что любишь его.

— Да, — согласился Гаспар, — убивал. Тех двоих, которым было поручено сломать тебе все кости, если понадобится, чтобы ты подписала дарственную на дом. Твоего бывшего, который заказал твоё убийство и спал еще до свадьбы с твоей сестрой. Всех, кто был опасен для тебя. Мне перечислять дальше?

— Ты не боишься, что на мне сейчас записывающая аппаратура? — Такая откровенность Гаспара демонстрировала тот факт, что он снял все маски и идёт ва-банк.

— На тебе её нет, да и никогда не будет. Ты не любишь все эти штучки так же сильно, как и попытки ограничить твою свободу, — удовлетворенно заметил Гаспар. Боже, как же злило то, что он знает меня лучше, чем я сама. Одного он не мог знать — один раз я таскала на себе маячок, который показывал Анне Тагамуто моё местоположение.

— Возвращайся к своему другу, Гаспар, — отозвалась я, — возможно, что его, как и доктора Андреа, устроит временное благополучие. А потом ты снова заскучаешь и сменишь свои развлечения. Для тебя люди вокруг — просто ходячие игрушки, которые имеют ценность до тех пор, пока ты не разберешь их по винтику. А потом выкинешь на помойку, в лучшем случае, или прикончишь, если они тебя разозлят.

На высоких скулах заходили желваки. Кажется, я задела его, но, вместе с этим, в глазах промелькнуло удовлетворение. Он понял, что мне не всё равно.

— Однажды я предложил тебе бросить всё и начать новую жизнь, — с неба медленно начал падать мокрый снег, и его тяжелые хлопья оседали на волосах и плечах Гаспара, — но ты всё время пытаешься смотреть на детали, избегаешь всей картины. Усложняешь жизнь, придумываешь новые стены вокруг себя. Ты ревнуешь меня, но отказываешься признавать то, что мы должны быть вместе.

— Что с тобой делали, Гас? — Перебила я, не желая слушать его чересчур точные описания своих мыслей, — били в приюте? Оскорбляли? Унижали? Сколько вас внутри тебя самого — двое? Трое? Один отвечает за твою темную сторону, второй — за светлую?

Гаспар начинал злиться. Только его злость была холодной и тихой, хорошо сдерживаемой. Лишь отблески пляшут в глазах, да губы сжались почти в одну линию.

— Ты провоцируешь меня и пытаешься разозлить. Хороший ход, но бесполезный.

— Я поняла. Ты потому не отпускаешь меня, что это дает тебе возможность ощутить себя целым. Живым и нужным.

Последнее слова повисло в затихшей аллее. Было уже слишком поздно испытывать страх — Рубикон пройден. С последней фразой я оставила бессмысленные попытки убегать от правды, всё это время терпеливо дожидавшейся меня.

Неожиданно Гаспар улыбнулся — почти нежно:

— Я никогда не принесу извинений за то, что произошло. Оно того стоило.

— Я не буду смотреть на мир твоими глазами, — у меня мерзли ноги, словно холод от земли полз вверх по костям.

— Мне не нужно это, просто без тебя меня нет.

Мокрый снег валил уже хлопьями, парк погружался в ночь. Мир жил своей жизнью и разваливался на части, этакий круговорот абсурда. Я видела в глазах Гаспара то, что мы никогда не произносили, но всегда признавали как должное. Дополнять друг друга, собирать разбитые куски одного и уравновешивать другого. Только вдвоем мы составляем одно целое. Сейчас, снова ощущая тепло его рук, я понимала, что оказалась на своем месте. Там, где я в безопасности, где всегда будет мой дом.

Губы Гаспара были прохладными и твердыми, как мерзлая земля вокруг. Но поцелуй от этого не был холодным, напротив — растекался огнём по венам, как жидкое золото, шептал о том, как долго оно плавилось, ожидая своего часа.

Затем я ушла. Я знала, что, хоть сейчас Гаспар и не помешает мне уйти, он никогда меня не отпустит. То, что только что между нами произошло под холодным лондонским небом, требовало заключительной паузы, чтобы каждый из нас мог наконец-то достигнуть точки невозврата и принять её как должное.

Мы связаны, и эту связь невозможно никак и ничем разорвать — она всё равно приведет нас друг к другу.

***

В аэропорт я приехала заранее, за три часа до начала регистрации на рейс. Вокруг сновали люди, похожие на деловитых муравьев, толкающие свой багаж или тянущие за руку капризничающих детей. Я сидела напротив большого табло с расписанием вылетов самолетов. А за окном была почти ясная погода, и в небольшие просветы облаков пробивалось слабое лондонское солнце.

На экране широкой плазмы, висящей справа на стене, крутились новости. Я отвлеклась от созерцания пассажиров и стала знакомиться с событиями, которые появлялись на экране. Из-за шума и приятного автоматического голоса, объявляющего посадки и регистрацию, было абсолютно ничего не слышно, и приходилось довольствоваться только изображениями.

Затылок закололо тонкими иглами напряжения, пружина, сворачивавшаяся столько времени, наконец-то развернулась с накопленной силой. Поэтому, к появившейся записи я была уже готова. Я знала, кого выводят и сажают в полицейскую машину, старательно закрывая от камеры. Гаспар сдался команде Гиса, прекращая ставшую теперь бессмысленной игру в прятки. Он сделал этот шаг, желая, что бы я узнала об этом, где бы не находилась, и поняла его послание.

Теперь на него повесят не только его убийства, но и всё то, что делала Анна Тагамуто, сделают тем самым маньяком, в поисках которого расшибались федералы.

Но разве он не являлся настоящим Художником, создавшим мозаику из разнообразных ситуаций, людей и их действий?

Мой самолет отрывал шасси от взлетной полосы.

Гаспара везли в тюрьму.

Часть 2. Главы 7 — 8

Часть 2. Главы 7 — 8

Глава 7

Интерлюдия

Это была случайная встреча. Вряд ли она даже помнит о ней.

Я в окружении таких же отъявленных негодяев, какими нас считают обитатели соседних домов. За то, что мы удрали из приюта, нас ожидает закономерное наказание. Воспитатель не скупится на силу при вколачивании послушания в ублюдков шлюх и наркоманок. Но сейчас совершенно не думается о том, как будут распухать и багроветь синяки. Если, конечно же, повезет только на синяках. Одному парню сломали руку, но он всё равно продолжать сбегать. Нас манила свобода, и за неё можно было заплатить цену в виде воспитательных избиений.

Она кружила по небольшой дорожке перед темной машино, припаркованной возле дома напротив — невысокая, беспокойная как ртуть, с пушистыми волосами по плечи. Из дома вышла достаточно молодая женщина в светлом костюме — подобные строгие и изящные вещи не носили простые женщины. Я видел однажды по новостям английскую королеву, и эта женщина была одета почти как королева.

Рядом с ней вышагивала маленькая девочка, чуть старше меня или же моя ровесница. Такие девочки похожи на невероятных, идеальных во всем кукол, которые вежливо улыбаются несовершенному миру, но не соприкасаются с ним, чтобы его пыль не оседала на их золотых локонах и светлых туфлях. Она составляла резкий контраст с той, что мерила шагами территорию перед машиной. Я не мог не видеть, как в сдержанном взгляде куколки, брошенном на сестру, читается явное раздражение и неодобрение. Еще бы, ведь она была похожа на встрепанную птицу, которую поймали, засунули в маленькое подобие взрослого платья и заставили проводить время так, как она явно не хотела проводить теплый, летний день.

Мать девочек, (а я был уверен, что это их мать) не разделяла неодобрения младшей дочери. Но когда она что-то сказала старшей, это явно было порицанием. Мне не нужно было быть рядом, чтобы понять это. Слишком часто с таким же лицом обращались к моим соседям по комнате, или на занятиях, когда в классе царила неразбериха. Затем, из дома вышел мужчина, в окружении хозяев. Попрощался и направился вниз. Он был одинаково ласков с обеими дочерьми, потрепал младшую по голове, заставив покраснеть от возмущения, что теперь её прическа подпорчена большой отцовской ладонью. Понимающе положил руку на маленькое плечо старшей. Затем открыл дверь, ожидая, что дети заберутся на заднее сидение. Было ясно, что это состоятельная семья, посетившая с визитом людей в желтом, как лимон, доме, скорее похожем на миниатюрный дворец. Этот дом служил украшением улицы, и наш небольшой особняк всегда терялся на его фоне.

Мне было не так много лет, но я уже знаю — как выглядят люди, когда они несчастны. И мне не составляет труда понять, что смешная девочка, вынужденная играть роль учтивой и изящной куклы, с которой так хорошо справлялась её сестра, так вот, эта хмурая девочка на самом деле несчастна, как птица в клетке. Если я всеми силами хотел бы покинуть приют, хотел свободы и невероятных возможностей, прячущихся за его стенами, то и она хочет свободы от своей невероятно скованной условностями и состоянием жизни.