Юлия Галанина – Да, та самая миледи (страница 47)

Медленно, но мы все-таки удалялись. от замка. Разглядеть в этот час в черном море черную маленькую лодку было все равно, что найти волос на тонзуре лысого епископа. Для нас берег тоже превратился в нечто черное и бесформенное.

Впереди колыхалась на волнах наша шхуна, пока еще очень далекая.

Фельтон развязал веревку на моих руках, затем разрезал платок. Долго и нежно растирал мои затекшие кисти. Затем зачерпнул ладонью морской воды и сбрызнул мне лицо. Вот это было излишним — дождик наполивал меня куда более обильно.

Я отряхнула капли, открыла глаза и, чтобы сделать ему приятное, спросила:

— Где я?

— Вы спасены!

— О! Спасена! Да, вот небо, вот море! Воздух, которым я дышу, — воздух свободы… Ах!.. Благодарю Вас, Фельтон, благодарю!

Фельтон растроганно прижал меня к себе. Руки снова заныли.

— Но что с моими руками? Мне их словно сдавили в тисках!

Я поднесла их к лицу, как чужие. Кисти были покрыты синяками, пальцы онемели.

— Увы, — покачал головой Фельтон и снова стал растирать их.

— Ах, это пустяки, пустяки! — отмахнулась я. — Теперь я вспомнила!

Фельтон пододвинул мне ногой мешок с золотом.

— Он тут.

Лодка наконец практически добралась до шхуны. Нас ждали, вахтенный был наготове и окликнул нас. Один из гребцов ответил.

— Что это за судно? — спросила я.

— Шхуна, которую я для Вас нанял.

— Куда она меня доставит?

— Куда Вам будет угодно, лишь бы Вы меня высадили в Портсмуте.

— Что Вы собираетесь делать в Портсмуте? — спросила я.

— Исполнить приказания лорда Винтера, — мрачно усмехнулся Фельтон.

— Какие приказания? — удивилась я.

— Не доверяя мне больше, — рассмеялся Фельтон, — он решил сам стеречь Вас, а меня послал отвезти на подпись Бекингэму приказ о Вашей ссылке.

— Но если он Вам не доверяет, как же он поручил Вам доставить этот приказ? — изумилась я.

— Разве мне полагается знать, что я везу? — развел руками Фельтон.

Узнаю дорогого брата, как был исполненным благих намерений глупцом, так и остался!

— Это верно. И Вы едете в Портсмут?

— Мне надо торопиться. Завтра двадцать третье число и Бекин-гэм отплывает с флотом.

— Он уезжает завтра? Куда?

— В Ла-Рошель.

— Но он не должен ехать! — удивилась я.

Эскадра ведь еще не в полном составе.

— Будьте спокойны, он не уедет, — понял по-своему Фельтон.

Оказывается, он не забыл, что жаждет убить Бекингэма.

— Фельтон, ты велик, как Иуда Маккавей! Если ты умрешь, я умру вместе с тобой. Вот все, что я могу тебе сказать.

Потому что смерть моя меня ждет, упрямо ждет, не с косой и саваном, одна-одинешенька, а в кружевах, ботфортах и шляпах, разделенная на пять неплохих экземпляров. И Бекингэм будет последней каплей, пробьющей тонкую пленку их нерешимости.

— Тише, мы подходим, — сказал Фельтон.

Лодка пристроилась к боку шхуны и затанцевала в паре с ней на волнах. Фельтон первый поднялся по трапу, подал мне руку, снизу матросы придали мне ускорение, и я свечкой взлетела на палубу.

— Капитан, — представил меня капитану Фельтон. — Вот та особа, о которой я Вам говорил и которую нужно целой и невредимой доставить во Францию.

— За тысячу пистолей, — подтвердил капитан.

— Я уже дал Вам пятьсот, — напомнил Фельтон.

— Совершенно верно, — кивнул капитан.

— А вот остальные, — я подняла мешок с золотом.

— Нет, — к моему удивлению, возразил капитан, — я никогда не изменяю своему слову, а я дал слово этому молодому человеку: остальные пятьсот причитаются мне по прибытии в Булонь.

— А доберемся мы туда? — поинтересовалась я.

— Целыми и невредимыми, — подтвердил капитан. Это также верно, как то, что меня зовут Джек Бутлер.

— Так вот, — сказала я, — если Вы сдержите слово, я дам Вам не пятьсот, а тысячу пистолей.

— Ура, прекрасная дама! — вскричал капитан. — И пошли мне Бог почаще таких пассажиров, как Ваша милость!

Старый хитрый льстец! Очень сложно быть прекрасной дамой после спуска по веревочной лестнице под проливным дождем и бултыхания на утлой лодчонке в море. Прекрасной мокрой курицей еще можно. И все равно приятно.

— А пока что доставьте нас в бухту… — сказал Фельтон. — Помните, относительно которой мы с Вами условились.

Капитан кивнул, и Фельтон повел меня в приготовленную каюту.

Там я облачилась в длинную до пят и глухую, как Бастилия, ночную рубашку явно из пуританского гардероба Фельтона. Овладеть девушкой в такой рубашке куда сложнее, чем штурмом взять Бастилию… Замечательная вещь!

Мокрое платье и белье я повесила тут же сохнуть. Вода сбегала на пол ручьями.

Краснея, как девушка, и прячась за моими мокрыми юбками, Фельтон тоже переоделся в сухое.

Мы сидели, прижавшись друг к другу на узкой корабельной койке в переваливающейся с бока на бок каюте.

Фельтон гладил мои волосы и рассказывал, как утром Винтер отправил его в Лондон, а он, вместо того чтобы скакать туда во весь опор, помчался в порт и нанял это судно. Как потом вернулся к замку и начал безумный путь наверх к моему окну. Как втыкая в щели между камнями кладки железные скобы, он, словно паук, передвигался по стене, как добрался таким образом до решетки окна и закрепил лестницу.

Затем он перешел к тому, что сделает завтра. Глаза у него сияли, голова была мечтательно запрокинута вверх, только крыльев за спиной не хватало.

На душе у меня было мерзко и пусто. Я не ангел и не демон, дурных качеств во мне хоть отбавляй, хороших не так уж и много, я никогда не прощаю обид, нанесенных мне, но также я никогда и не забываю добра. Не так уж много мне его приходилось видеть.

Еще четыре часа назад мне было глубоко наплевать на него.

Сейчас я не хотела, чтобы Фельтон шел на верную гибель.

Не хотела!

Я столько делала для государства, почему один-единственный раз я не могу сделать что-то для себя? Пусть этот смешной пуританин останется жить! Бекингэма все равно убьют и без моего участия, слишком многим он насолил. А этот пусть живет, глупый и восторженный солдат-монах. Фанатик!

Фельтон говорил и говорил, а потом стал легко целовать меня в макушку в промежутках между фразами.

— Друг мой, может, Вам не стоит сходить в Портсмуте? — хрустя пальцами, спросила я. — Возмездие никуда не уйдет…

— Не тревожьтесь, душа моя! — светло улыбнулся Фельтон. — Судьбой было предназначено ему пасть от моей руки, для венца мученика я был рожден, как прекрасно сознавать, что моя рука освободит Англию от тирана.