Юлия Галанина – Да, та самая миледи (страница 12)
Вид у английского флота был очень внушительным, и у меня холодок полз по спине, когда я наблюдала за его маневрами у Дувра.
Но, видимо, кому не везет в любви, везет в политике.
Не знаю (к сожалению…) как в постели, но в схватках держав Ришелье на целую голову превосходил Бекингэма.
Когда победительный герцог подгреб с эскадрой к крепости, к его великому удивлению, ла-рошельцы не пустили английский флот в гавань. Когда же взбешенный Бекингэм потребовал от смущенного мэра объяснений, тот, потупясь, объяснил, что горожане верны королю Франции, а ему, мэру, с ними еще жить и жить. После чего мэр искренне поблагодарил Англию за помощь и пожелал ей всяческих успехов.
Бекингэм плюнул и отплыл покорять острова. Вскоре он занял остров Рэ и осадил крепость Сен-Мартэн.
При осаде острова случился смешной, но очень характерный казус. Английская разведка захватила в плен одного знатного француза из числа защитников острова. Великолепный Бекингэм, как и полагается дворянину и джентльмену, приветливо встретил противника на борту своего корабля, накормил его роскошным обедом и в качестве десерта показал гостю-пленнику свой драгоценный алтарь. После чего отпустил француза на все четыре стороны с одним лишь условием: чтобы тот поведал миру, ЧТО он видел на корабле герцога.
Тщеславный дурак!
Подлинная любовь всегда молчалива, лишь пустое тщеславие кричит дурным криком на весь белый свет. Но в этом весь Бекингэм. Как он еще умудрился дожить до стольких лет, просто не пойму! Моя помощь была минимальной, с таким гонором все равно долго не живут.
Осадив крепость Сен-Мартэн, в которой засел гарнизон во главе с маршалом Туара, Бекингэм увяз когтями в осаде надолго.
Но Туара был не в лучшем положении, ему нечем было кормить солдат, а помощь королевских войск запаздывала. Гарнизон был на грани бунта. Наконец маршал решился и обратился к герцогу с запросом насчет условий капитуляции.
Великодушный Бекингэм, истый рыцарь, благородный защитник сирот и утешитель вдов, галантно предложил маршалу самому выработать условия собственной сдачи.
Растерявшийся Туара снова засел в своей крепости и принялся мучительно ломать голову, как бы ему лучше и невинность соблюсти, и капитал приобрести.
Герцог учтиво ждал.
Пока Туара совершал действие, несвойственное военным, — то есть думал, — французский флот наконец появился на поле (точнее на море) военных действий и проскользнул под носом впавших в благодушие англичан. Доставил осажденным продовольствие и подкрепление, избавив тем самым маршала от непосильной работы и предоставив ему возможность вновь проявлять чудеса героизма и храбрости, не требующие затрат умственных сил.
В этом восприявший духом Туара был куда более силен, чем в составлении собственной капитуляции, и в качестве вознаграждения за пережитое унижение он отшвырнул врага от крепости и захватил более сорока английских знамен, которые с триумфом были отправлены в Нотр-Дам-де-Пари.
Бекингэм ни с чем повернул восвояси.
К тому времени я была уже во Франции.
Если войны совершаются ради прекрасных глаз, маленьких ножек и пышных грудок, добра не жди.
Но вернемся пока в Англию, к моим семейным делам. В это время я была вдовой уже по-настоящему. Мой английский муж лорд Винтер скоропостижно умер, оставив меня с маленьким толстеньким сыном на руках.
Забегая вперед, хочу сказать, что с подачи младшего брата мужа, моего драгоценного деверя, меня, вдобавок ко всем моим грехам, выставили еще и убийцей собственного супруга. Еще бы, было бы даже странно, если бы было по-другому. Извините за громадное количество частицы «бы».
Ни одной многомудрой голове не пришло почему-тб в голову, что раз уж я взялась за истребление моих английских родственников, то явно начала не с того конца.
Впрочем, ничего удивительного. Признавая за женщиной дьявольское коварство, сатанинскую хитрость и прочие добродетели, нам упорно отказывают в праве на разум — прерогативе исключительно мужчин. Какие споры ведутся между учеными мужами, какие дискуссии на тему «Что такое есть женщина и где ее место» (ответ и так все знают: на кухне, в детской, в церкви по воскресеньям).
Но если все же кое-какие проблески сознания у женщины, к великому удивлению окружающих, случайно обнаруживаются, то делается непреложный вывод: «У нее был неженский ум». Спасибо и на этом.
Так вот, рассуждая хоть женским, хоть неженским умом, но убрать в первую очередь мне надо было бы брата моего мужа.
Вот его смерть, если уж на то пошло, принесла бы мне куда больше выгоды.
Мужа, рассуждая здраво, можно убить в любой удобный момент, он всегда под рукой, да и вообще — от него никакого вреда, кроме пользы.
А вот деверь… мало того, что оттяпал значительный кусок ренты из наследства, оставленного их отцом, так еще и мог жениться в любой момент, нарожать детей-наследников, и тогда пришлось бы изничтожать такое количество народа, которое может умереть, не вызывая подозрений, только при эпидемии моровой язвы.
Нет, вместо этого я прикончила собственного супруга, превратив тем самым деверя в лорда Винтера, и оставила его плодиться и размножаться на зеленых просторах поместий в полной неприкосновенности. Смешно, господа!
Увы, боюсь, что вдовой я стала как раз не без содействия драгоценного родственника. Он получил титул своего старшего брата и стал опекуном моего сына. Ну разумеется, я костью стояла у него в горле, ведь опекунство только тогда приятно, когда оно полное и всеобъемлющее, без ненужного вмешательства. Только меня отправить в мир иной не так-то просто, я уже получила исчерпывающий урок на этот счет.
В общем, с деверем после смерти мужа мы жили душа в душу. Как кошка с собакой.
Он именовал меня «дорогая сестра», я его соответственно «дорогой брат». И когда я объявила о своем намерении вернуться на родину и немного пожить там, лорд Винтер неожиданно изъявил желание присоединиться к дорогой сестре.
Какого дьявола ему там было надо? Кроме того, что он настойчиво искал возможность меня убрать, ничего иного я предположить не могла.
Но это было мне, как ни странно, на руку. Я больше боялась, что в мое отсутствие он займется здоровьем опекаемого племянника. Хорошо хоть, что дочь моя, которой уже шел девятый год, деверя не интересовала, потому что ни на что не могла претендовать.
Хотя, если задуматься, из моей части ренты ей было назначено крупное приданое. Учитывая печальный опыт своей матушки, я старалась, чтобы будущее моих детей было обеспечено с самого начала. И в этом плане чем раньше отошла бы я в чистилище, тем больше было шансов лишить дочь слишком крупной, по мнению некоторых, суммы.
Мне надо было, невзирая ни на что, организовать безопасность детей, я не для того их рожала, чтобы какая-нибудь высокородная дрянь могла угрожать их жизни, видя в них препятствие на собственном пути к новым рентам, землям и титулам.
Поэтому я с радостью приняла предложение дорогого брата сопровождать меня во Францию.
Дети оставались в Англии под надежной охраной людей, на которых я полагалась, потому что их благосостояние и жизнь (что очень немаловажно) зависели только от меня. Они должны были перевезти сына и дочь во Францию позже, после нашего отъезда, в местечко, о котором никто, кроме меня, не знал. Причин верить кому-либо, когда речь шла о моих детях, у меня не было…
Боже, я и не предполагала тогда, какая интересная жизнь ждет меня во Франции…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ИГРЫ СВОИ И ЧУЖИЕ
Должна заметить, что во Францию я вернулась значительно более обеспеченной, чем покинула ее когда-то.
На Королевской площади меня ждал уютный особняк № 6. В конюшне особняка — роскошная карета, при карете — кучер и скороход, а при моей персоне — горничная Кэт, негритенок Абу, попугай Коко, обезьянка Жужу и красная подушка для коленопреклонений в церкви. И дорогой брат, конечно же, который изо всех сил скрашивал мое одинокое существование.
И теперь я была богатой англичанкой, загадочной красавицей миледи. Не скрою, было очень приятно.
Я вела светскую жизнь, достойную леди Кларик, была очень неплохо принята при дворе, и даже, представьте себе, мне оказали великую честь и представили самому кардиналу де Ришелье. Мы с удовольствием познакомились заново.
Братец нашел себе компанию таких же милых людей, как и он, вместе они пропадали в кабаках, резались в карты и кости и ухлестывали за красивыми барышнями. Француженки их совершенно очаровали.
А я на одном из приемов познакомилась с графом де Вардом. И опять захотелось любить, любить, любить… Проклятое ребро Адама. Не самый стойкий материал.
Мы встречались с де Бардом в разных публичных местах, и я чувствовала, что он тоже увлечен мною.
На одном из последних балов, данных госпожой де Гиз, он был бледен и совершенно не танцевал.
— Что с Вами, граф? — спросила я, подойдя к нему.
— Пустяки, миледи, совершеннейшие пустяки…
Его слова и его вид прямо противоречили друг другу. Де Варду было очень плохо.
— И все-таки?
— Видимо, я не до конца оправился от ран, нанесенных мне месяц назад, и слишком рано начал активно участвовать в светской жизни.
— Расскажите, будьте добры, — попросила я.
— О таких вещах не рассказывают в гостиных, — возразил де Вард. — Выйди я из той схватки победителем, конечно, я наполнил бы рассказом о своей победе приемные всех домов, где бываю, но сейчас мне лучше помалкивать и не выставлять напоказ свои раны.