Юлия Ефимова – Победы, которые не умирают (страница 17)
Леандр как никогда ощущал теперь близость культуре эллинов. Свободное от учёбы время он проводил в гимнасии и палестре, впервые получив возможность заниматься атлетикой и бегом. Местный оружейник изготовил Леандру доспехи гоплита, Калипп пристроил его в свой отряд обучаться военной премудрости вместе с сыном. Вечера они часто проводили, говоря обо всём за ужином в компании других моряков, воинов, атлетов, а также молоденьких танцовщиц. Леандр даже научился играть на авлосе6, который часто использовался в военных походах. А ещё он познакомился с театром: Калипп свозил его в Афины на Великие Дионисии7 – посмотреть необычное для жителя дальних колоний представление. Леандр был очарован зрелищем. Новый мир стал неотъемлемой частью новой жизни Леандра, он почти не думал о возвращении домой, хотя скучал по отцу и очень хотел узнать, как там Иола. С приближением лета Леандр подумывал об отъезде, но тут заговорили о грядущих Олимпийских играх – отъезд был отложен.
В этот день Леандр, Ксенокл и их старшие товарищи пришли на рыночную площадь Эгины, столицы острова. Леандр осмотрелся – его привлекло странное оживление. Народ стекался на агору, где явно происходило нечто интересное. Всё вокруг заполонила толпа, посреди неё на выстроенном на скорую руку пьедестале возвышался глашатай-спондофор в венке из оливковых листьев. Внезапно установилась тишина – немыслимая на вечно заполненной народом агоре – и гонец заговорил. Леандр почти не слышал его слов, так как находился слишком далеко. Одна фраза всё же долетела до юного понтийца: «Пусть не будет отныне убийств и преступлений, прекратятся войны и не слышно будет звона оружия». Все внимали глашатаю, радуясь чему-то. Леандр протиснулся поближе к пьедесталу и наконец понял, в чём дело. Через месяц состоятся очередные Олимпийские игры. Леандр мечтал увидеть их с тех пор, как впервые услышал о них на борту судна, увозившего их с отцом в дальние неведомые земли Северного Понта. Для него игры всегда означали связь с другими эллинами, с прежней жизнью отца, он мечтал ощутить единение с народами, чьи предки создали огромный мир, знакомый с детства по рассказам и мифам.
Гонец объявил о начале экехейрии – священного перемирия, во время которого не должно быть места войнам. Нарушение грозило исключением полиса, начавшего войну, из числа участников. Любой, кто хотел посмотреть игры, имел право сделать это свободно и беспрепятственно. Глашатай закончил речь и отправился далее, люди начали расходиться, переговариваясь и делясь планами. Ксенокл с горящими глазами предвкушал поездку в Элиду.
«Я тоже поеду», – решил Леандр. Не упускать же такой шанс?
Клеант готовился к Олимпийским играм так, словно от них зависела его жизнь. Даже во сне он без конца бегал по дорожке гимнасия: накручивал круг за кругом, не в силах остановиться, а потом просыпался, натянутый как тетива. После долгих месяцев тренировок его выбрали среди других претендентов, разрешив прибыть в Элиду и там готовиться последний месяц.
Стать кандидатом на участие в играх оказалось непросто: пришлось бы убедить власти Спарты позволить ему ехать на игры. Ведь оплата за подготовку к соревнованиям ложилась на плечи государства, а оно не помогает тому, кто не соблюдает его обычаев и традиций.
Поэтому Клеант решил измениться. Раньше он держался особняком, не желая становиться частью воинственной массы, которая жила воспоминаниями о войнах, подготовкой к ним и участием в бесконечных заварушках. Не было в нём безудержного стремления силой оружия утверждать превосходство. Слишком часто он сам испытывал на себе действие чужой силы, не обременённой мыслью.
Однако Клеанту пришлось менять поведение и отношение к окружающим. Чтобы государство не мешало выполнить мечту, приходилось быть его частью и выделяться не за счёт отличия от остальных, а благодаря доблестям, почитаемым в Спарте: смелости, силе, умению выживать, подчиняться приказам старших, быть лидером и терпеть боль. Уроки Ликурга он усвоил давно, хотя до сих пор не пытался применять на практике. Теперь, решил Клеант, время пришло.
По возрасту Клеант мог принимать участие в Олимпийских играх, пусть и среди юношей-эфебов, а не взрослых. Когда-то именно юные спартанцы завоёвывали многочисленные победы на играх, но те времена давно миновали. Спарта предпочитала готовить воинов – не атлетов. Желающих, впрочем, это не останавливало.
Поставив цель принять участие в следующих играх, Клеант решительно шёл к ней четыре года. Он каждый день пробегал по тридцать стадий, и самые ярые его недоброжелатели постепенно перестали относиться к нему с презрением. Увы, пришлось отказаться от долихоса – эфебам разрешены только бег на стадий, борьба и кулачный бой, – но, в конце концов, бег есть бег, даже если юношам приходилось бежать не целый стадий, а немного меньше. Бег не ценился в Спарте так, как разные виды борьбы, но победить в этих видах Клеант не мог. Впрочем, борьбой Клеант тоже занимался всерьёз, отдаваясь этому со всей страстью, поскольку атлеты в Олимпии принимали участие во всех видах состязаний. За три года он успел нарастить мышцы и укрепить торс. Благодаря бегу его ноги были подвижны и неутомимы. Соревнования-агоны никогда не обходились без участия Клеанта. Он упрямо и решительно избавлялся от противников, побеждая их или заставляя платить за победу немалую цену. Пусть ему не победить сильнейших борцов, он не посрамит Спарту!
Постепенно взрослые отметили настойчивого юнца и поручили ему руководство отрядом. Вскоре на него начали смотреть снизу вверх те, кто совсем недавно его не замечал. Ему всё чаще говорили: такой сын – гордость для отца.
На занятиях он по-прежнему преуспевал. Впрочем, обучение всему, кроме военного дела, по мере взросления сводилось к минимуму. Умения читать и писать для спартанца более чем достаточно – многие даже имя своё написать едва могли, не слишком огорчаясь по этому поводу. Лишь рассказы о победах Спарты и Ликурге, музыка и поэзия Тиртея, прославлявшая образ жизни Спарты, оставались предметом изучения в школе.
Клеант следовал заветам Ликурга, создавшего Спарту. Для успешного военного государства главным были система воспитания, дисциплина и военная организация. Для Клеанта это выражалось в том, что следует быть сильным духом и телом, умелым воином и атлетом, способным идти вперёд, когда остальные бегут назад. Там, где одни брали мощью тела, он обладал стойкостью и умением анализировать действия противника. Праксидам в Олимпии сказал ему: борьба происходит не только на площадке палестры, но и в головах. Он далеко не сразу понял смысл этих слов: умный в состоянии победить сильного, предугадав его действия. Клеант изучал приёмы борьбы, наблюдал за ходом схваток, учился молниеносно реагировать на выпады противников. Если не хватало силы, он использовал ловкость, скорость и ум. Клеант и сам удивлялся, как легко он превратился в того, кого называли «настоящий спартанец», стал частью организма, который представляла собой Спарта, живущая по единым установлениям, нормам и законам. Соблюдай их – и всё. Иногда Клеанту казалось: спартанцы даже во сне дышат в едином ритме, где нет места сбоям. Что будет, если нарушить налаженную работу, если отдельные части захотят чего-то, не предусмотренного Ликургом, – эти вопросы Клеанта не волновали. Он не мог изменить в себе только слишком личное отношение к Праксидаму. Впрочем, что тут плохого? Брать пример с олимпийского чемпиона – естественно.
За год до очередных игр Клеант обратился к коллегии пяти эфоров, управлявшей в Спарте почти всеми делами, и получил разрешение на участие в играх. Клеант несколько месяцев усиленно тренировался, чтобы за месяц до начала игр прибыть в Элиду. Отец должен был сопровождать Клеанта, но погиб во время на охоты на медведя.
Дождь, редкий гость для начала лета, поливал с неба, размывая засохшую землю. Чёрный плащ, накинутый поверх чёрного же хитона, промок до нитки. Клеант стоял у свеженасыпанной могилы, глядя, как остатки возлияний – вина и молока – ручейком сбегают с могильного холма вместе с дождевой водой. Несмотря на рыхлую землю, ручеёк не впитывался в неё, а стекал вниз, прямо в Аид. Ветер разметал прядь волос, срезанную Клеантом с собственной головы и положенную на могилу. Мелькнула крамольная мысль: боги не принимают посмертной жертвы отцу от сына, понимая, насколько чужды эти двое. Для Спарты это было нормально, потому что полагалось считать отцами и почитать как таковых всех мужчин государства. Однако Клеант в Олимпии видел: бывает иначе. Поэтому он до сих пор стоял под дождём, хотя все остальные давно разошлись, даже близкие друзья отца, которые на плечах принесли к месту погребения кипарисовый гроб.
Клеант пытался понять, сожалеет ли он о смерти отца больше, чем, например, о смерти преподавателя гимнастики. Да, община потеряла отличного воина. Он с честью исполнял обязанности, воспитал много достойных граждан спартанского государства. То, что он был ещё и отцом Клеанта, ничего не значило ни для государства, ни для Клеанта лично. Юноша поднял лицо, дождь окропил его водой – она стекла по лицу и закапала вниз вместо непролитых слёз.