Юлия Ефимова – До встречи в следующей жизни (страница 8)

Объект же, подхватив рюкзак, направился в свою каюту. Значит, пришла пора знакомиться.

Евгений все просчитал и сейчас поднимался по лестнице на верхнюю палубу прямо перед иностранцем. Лестница закручивалась спиралью и была неудобной, впрочем, как и на всех теплоходах такого типа. Поэтому не было странным то, что Женька запнулся на узких ступеньках и полетел вниз, как раз под ноги объекту.

— О боже! — с небольшим акцентом воскликнул парень в грязной футболке. — Вы не ушиблись?

Евгений, применив все свои актерские навыки, приобретенные в школьном театре, поморщился, потирая коленку, и позволил объекту помочь ему подняться на ноги.

— Спасибо, — вымученно улыбнулся своему спасителю. — Было бы жалко начать выходные с перелома ноги, а не с путешествия, моя жена мне бы этого не простила.

— Очень неудобная лестница, — согласился мужчина, почему-то именно сейчас смутившись из-за своей грязной футболки, и попытался стряхнуть уже въевшиеся пятна. — Надо будет осторожно по ней ходить и сказать капитану, чтобы он повесил предупреждающее объявление. Это не по правилам, что перед таким опасным трапом нет предостерегающего знака.

— Спасибо, что помогли. — Женька протянул руку своему якобы спасителю. — Будем знакомы, меня зовут Дима.

Естественно, у Женьки на случай прямого контакта с объектом было официальное имя, подтвержденное документально. Даже паспорт на Дмитрия Сергеева имелся, новенький и вполне настоящий. Работал он с ним довольно редко, потому прикладывал массу усилий, чтобы не запутаться и не сказать свое настоящее имя. Вступить в прямой контакт — тоже была идея Женьки, которую, к счастью, поддержало и руководство, потому как теплоход — маленькое пространство, и, чтобы следить, нужно быть в кругу отдыхающих.

— Джон. — Парень несколько замялся.

Видимо, в его планы не входило знакомство с посторонними на корабле, поэтому, неуверенно пожав протянутую для приветствия Женькину руку, он продолжил поспешное шествие по круглой лестнице.

Ну что ж, знакомство состоялось удачно, но почему-то у майора ФСБ, уже матерого опера Евгения Бабушки нехорошо екнуло в желудке. А это был плохой знак, очень плохой.

Глава 5. Всем шампанского

В кают-компании на ужин были накрыты три больших круглых стола. Белые скатерти сияли чистотой, красивые красные салфетки, уложенные в бокалы одинаковыми, как братья-близнецы, пирамидами, делали столы праздничными, а столовые приборы блестели так, словно ждали сорок, чтобы те унесли их в свои гнезда.

За правым столом уже сидела именинница — тетя Серафима с молодым мужем Робертом и сыном Богданом, вечно депрессивным прыщавым подростком. Лизу даже передернуло от отвращения к своим родственникам. А когда притворно улыбающаяся Серафима начала приветственно махать рукой, пришлось сжать зубы, чтобы не показать раздражения. Спасала мысль, что она все же будет не одна в эти выходные и надо лишь немного потерпеть.

— А вот и наши любимые Сиротины пришли! — радостно завизжала тетя и кинулась обнимать всех поочередно.

Первым на правах старшего брата был, конечно, отец, но Лизе показалось, что даже он немного поморщился от натиска и лобзаний сестры. Сегодня она была какая-то особенно возбужденная. Мать, не изменив своего ничего не выражающего лица, просто добавила дежурную улыбку, даже не пытаясь скрыть брезгливости.

Когда с приветственными поцелуями было покончено и все уселись за праздничный стол, Лиза огляделась. Сразу стало понятно, что, если они были знакомыми друг другу родственниками, то за соседними столами сидели чужие друг другу люди. Неловкость там можно было резать ножом, такой сильной и насыщенной она была. Теплоход уже несколько часов как отправился в путешествие, но это время пассажиры в основном провели в своих каютах, устраиваясь на новом месте. Лиза вообще заметила такую деталь: когда люди заселяются в гостиницы, кемпинги или другие помещения, где им предстоит прожить некоторое время, они «метят» территорию. Им надо немного привыкнуть к новому месту, сместить красиво лежащее полотенце, помять натянутое на кровать покрывало и, наконец, разложить вещи по номеру — в шкаф, на кресло, стол. Будто бы этими действиями они делают чужое место своим, обозначают, так сказать, свою территорию.

Их стол был самым густозаселенным, за ним уместились шесть человек, трое — это Лиза с родителями и трое из семейства тетушки Серафимы Жженовой. Это была фамилия ее первого мужа, которую она не меняла, а с нынешним мужем и вовсе ею поделилась. «Мы все должны носить одну фамилию: и я, и Богдан, и ты, — заявила тогда тетушка новоиспеченному мужу Роберту, как только они собрались расписаться. — Так как я поменять свою не могу — слишком много документов придется исправлять, то это сделаешь ты».

Так она показала своему мужу, который был на пятнадцать лет моложе ее, что тот, кто платит, того фамилию и носят. Хотя, женившись на владелице крупной фармацевтической компании, молодой никчемный бухгалтер не возражал и, казалось, только радовался всему, что с ним происходило. Он сразу бросил работу, увлекся конным спортом и гольфом, словом, стал наслаждаться новой, ранее ему не доступной жизнью богатея.

Тетя Серафима все заработала сама, ничего не получив от своих прежних браков. Она была женщиной сумасбродной, сильной и нагловатой, что позволяло ей добиваться успеха в мире мужчин и руководить бизнесом наравне с ними, но делало ее отвратительной для окружающих. Лиза тетю уважала, но не любила и даже насмехалась над ней, правда, исключительно в душе или, на худой конец, за спиной.

Тягомотина уже начинала раздражать, хотелось острых ощущений, но их она пообещала себе на вечер, а пока продолжала наблюдать. Их было шестеро за столом, по сути — чужие люди, но номинально они все же считались родственниками. Серафима слишком нарочито веселилась и налегала на шампанское, отмечая свои пятьдесят, зло подшучивала над относительно молодым мужем Робертом, который постоянно торчал в своем новеньком телефоне, переписываясь с кем-то, и даже не старался делать вид, что ему весело.

Богдан, пятнадцатилетний пацан с уймищей прыщей и комплексов, с ненавистью смотрел по сторонам, а особенно на своего отчима.

Папа ради родной сестры был единственным, кто поддерживал ее веселье, вспоминая их совместное детство.

Мама… Лиза снова прокрутила в голове ее разговор по телефону, подслушанный пять минут назад, и еще раз взглянула на эту незнакомую, как ей сейчас казалось, женщину. Красиво уложенные волосы ярко-рыжего цвета, голубое летнее платье, обтягивающее фигуру, которую мама сохранила к сорока пяти годам, и бездонное безразличие в глазах. Именно это безразличие когда-то оттолкнуло дочь от матери, но сейчас в свете случайно подслушанного разговора ей уже мнилось, что это не безразличие, а страх.

Лиза перед ужином пошла покурить и, найдя себе на корме укромное, по ее мнению, местечко, смачно затянулась.

— Я боюсь, — совсем рядом услышала она мамин голос и осторожно выглянула на боковую палубу. — Я устала. Я так устала от этого, — вновь сказала мама в телефон. — Обещай мне, что это последний раз. Обещай, иначе я за себя не отвечаю. — Видимо, собеседник убеждал ее, потому что мама долго молчала, но потом добавила: — Что я сделаю? Пойду в полицию и все расскажу. Я устала бояться. Пусть! — последнее слово мама почти прокричала, эмоционально сбросила звонок, чуть не выронив телефон из рук, и быстро направилась в каюту.

Лиза до сих пор не могла никак интерпретировать этот разговор. Хотя, возможно, просто не хотела. Поэтому и сейчас, выкинув из головы мысли о матери, стала рассматривать соседние столы.

Оба, и правый, и левый, были накрыты на пятерых. Видимо, стандартная сервировка для данного путешествия, а для стола, за которым сидела Лиза, просто сделали исключение. Внимание девушки привлекла грузная престарелая особа с черными, почти гусарскими усами и голубыми тенями. Ее сморщенное лицо с чересчур ярким для дамы такого возраста макияжем имело выражение, будто она знает на этой планете все. Женщина была броско, но бедно одета — вещи, в которые она нарядилась к ужину, отпраздновали уже не один десяток лет.

«Откуда у нее, интересно, деньги на это путешествие?» — подумала Лиза и переключилась на ее соседку.

Насколько была уверенной, как ей показалось, девяностолетняя бабуля, настолько же растерянной выглядела ее сиделка. Лиза так и не решила, кем она является для раскрашенной, — возможно, дальней родственницей, но про себя все же назвала ее сиделкой. Девушке было лет двадцать пять, она была низкой, как говорят в народе, сбитой, с копной каштановых волос, заколотых на длинную спицу — заколку в японском или китайском стиле. Лиза в них особо не разбиралась, но заколка — единственное, что было красивого в наряде девушки. К примеру, шелковый шарфик на ее шее в тридцатиградусную жару выглядел комично. Рядом с престарелой дамой девица смотрелась простушкой, служанкой рядом со своей госпожой, даже несмотря на генеральские усы последней.

Также за их столом сидел молодой человек лет тридцати пяти. Он был один, со своими соседями не общался и не отрывал взгляда от телефона, что-то усиленно там рассматривая. Выглядел он довольно странно: одинокий, молодой и безразличный ко всему происходящему, как будто его заставила прибыть на этот теплоход какая-то повинность. Лиза даже почувствовала в нем родную душу, которую принудили к такому времяпровождению, но тут же одернула себя: слишком прост он для такой, как она.