Yuliya Eff – Обыкновенный дракон (страница 2)
Будущих матерей, изменившихся в размерах, продолжают холить, как если бы они оставались обыкновенными женщинами, привыкшими к неге и комфорту, – чешую скребут до блеска, натирают благовониями; блюда чаще приготовлены на огне, сырыми подаются только овощи – чтобы эве не увлеклась вкусом сырого мяса. И каждый день ей читают книги, а она поёт песни своим неродившимся малышам. Все знают: здоровый маленький алатус – залог безопасности этого мира, на который никто не смеет нападать. А мудрость, которую мать прививает своим детям ещё в утробе, должна будет сохранить их разум для долголетия, которое слабых развращает.
Здесь, в Драконьих Пещерах, ни о здоровье матери, ни о душах будущих алатусов не заботились. С первого дня стражи приносили и бросали небрежно на пол сырые бараньи туши, к тому же неразделанные, и Авала, поголодав, научилась подавлять тошноту, заставляя себя съедать, пока не протухло, принесённое мясо и немытые высыпанные из мешка корнеплоды. Ради детей, которые не ведали о происходящем.
Дважды по часу в день, когда слуги в долине качали насос, поднимающий воду из реки, она лилась тонкой грязной струйкой по желобкам: в Драконьих Пещерах отродясь не было влаги. Эта же вода уносила нечистоты по другую сторону скал, и оттого в одном углу всегда было сыро, как ни старалась Авала высушить его огнём.
А разговаривать, утешать и тем более развлекать её никто не собирался. Первые дни были самыми тяжёлыми, и она отказалась есть и пить, пытаясь массой тела разнести пещеру и выбраться самой или завалить её с остальными – тогда к ней привели супруга, и она выторговала себе право раз в месяц видеться с мужем, до дня родов, на которых он должен присутствовать. Авала-эве должна быть уверена в том, что Либерис держит своё слово, и с Сальватором всё в порядке.
Если бы ей удалось хотя бы на миг уговорить снять оковы из ираниума, усиленные теневой магией! Она не стала бы больше раздумывать – в пещере создала бы портал, сначала до долины, чтобы там набраться силы ветра. И потом уйти далеко, в мир свободы… Сальватор бы понял её, если бы Авала не смогла забрать его с собой. Потому что оба знают: нет ничего важнее потомства, гарантов их будущего и будущего мира драконов, который перевернулся с ног на голову благодаря алчности одного недоделанного правителя и его лицемерных жрецов.
Но магия ликторов, заточенная в металле, не ослабевала, а будто бы, наоборот, становилась сильнее. Возможно, оттого, что Авала начинала забывать свою главную ипостась – человеческую, превращаясь в животное, сильное, но обречённое на покорство.
И всё же солнце посылает свои лучи даже в самые мрачные дни.
В начале заточения, когда ей показалось, что она больше не выдержит – пусть её разорвут собственные дети, но она прекратит страдать, – где-то приглушённая раздалась песня матери, другой заключённой. Слёзы покатились из драконьих глаз, вымывая животное равнодушие, и Авала, выплакавшись, взяла себя в руки, если можно было так выразиться.
Надежда и ненависть – именно на этом магическом замесе родилась, как на свежих дрожжах, песня о принце, однажды появившемся в одном сказочном мире и уничтожившем проклятого короля и всех его приспешников. Пригодилось образование, полученное в Академии от лучших преподавателей Аалама – и прислушивавшиеся к драконьей песне ликторы нашли то ли балладу, то ли какой-то другой незнакомый эпический жанр провокационным, но, впрочем, допустимым. Имя короля Либериса не называлось, обстоятельства тоже были во многом отличающимися и, главное, дракониц эта заунывная длинная колыбельная успокаивала, даже новенькие быстро привыкали к новому положению.
Нашёлся среди прочих один дотошный ликтор, который садился по ту сторону входа и скрипел пером, записывая, насколько успевал, слова. Догадаются ли надзиратели Авалы о её намерениях, она не знала, поэтому к риску была готова. Но с увеличивающейся популярностью баллады о принце-освободителе количество появлений в пещере жрецов или дознавателей не выросло. Вероятно, ещё и потому, что ликторы совсем недавно массово обнаружили блестящие лингвистические способности понимать драконий язык. До переворота этим могли похвастаться единицы и то с дозволения самих истинных драконов, пускающих в свой разум лекарей, например. Материнский драконий фольклор, таким образом, не был исследован в полной мере.
Когда Сальватор впервые услышал песню, он незримо содрогнулся и с деланной ироничной интонацией произнёс, качая головой:
– Бедная мать принца Арженти! Хорошо ли она подумала, прежде чем лишиться разума? И с чего тебе, милая, вспоминается этот древний обычай? Хвала Алатусу, сейчас нет необходимости сопровождать наших детей: у них учителей больше, чем у нас слуг…
Конечно, он догадался – на что собиралась решиться Авала. Если у неё получится главное – отправить наследника в другой мир, а сама она не сумеет уйти от магии Тени, то… Если так случится, то прежней Авалы не будет. Древнее драконье заклятие, которое тысячу лет никто по понятным причинам не использовал, отнимет разум у матери, чтобы оградить неразумное чадо, находящееся в опасности.
Так поступали некогда королевы. Возможно, это следовало сделать и матери Либериса, добавив ему совести и мудрости сложным и болезненным способом. Согласно легендам, мать, отдавшая часть своей памяти наследнику, со временем восстанавливала её, правда, за счёт многочисленных помощников, учивших королеву заново узнавать и принимать мир Алатуса.
В случае с Авалой Сальватор сомневался, что Либерис простит ей выходку. Тем паче массовая промывка мозгов ему была только на руку. Никто не будет плясать возле поглупевшей Авалы-эве и учить её: «Это трава – трава зелёная. А это камень – камень твёрдый…»
– Мы с тобой лишились разума, когда поверили письму из Аалама, – сердито и не заботясь о реакции застывшего у входа соглядатая, ответила Сальватору Авала. – Безумным жить легче. Но если рядом будут близкие, то вылечить безумие не составит труда, не так ли?
Ликтор всё же отреагировал, взмахнул рукой, призывая вооружённую стражу. В тот день Авале подали пищи в два раза меньше, намекая на то, что её бунт не потерпят. Но ведь петь не запретили!
И она пела, вдохновляя других дракониц.
Но шло время, и Авала, слыша, как сотоварки по несчастью, ей подпевают, начала сомневаться в правильности своего решения. Если всё получится… Если она ускользнёт… Что будет с ними?
Никогда с того дня Либерис не даст послабления несчастным роженицам! Авала убежит, да, возможно, её сын однажды станет спасителем алатусов, но как она будет жить, зная, что по её вине погибли отважные эве, поверившие в неё?
И она приняла решение остаться.
Чем ближе подходил срок, тем страшнее становилось. Сальватор чувствовал её переживания, но и ему требовалась поддержка – супруг таял на глазах.
– Ты будешь любить меня глупую? – спросила она в их последнее свидание.
– Всегда, моя любовь! – устало, но с блеском в глазах, поклялся он. Понял, значит, снова всё понял…
****
Желудочные спазмы снова напомнили о себе, продвигая два плода на выход – к жизни под лучами Алатуса, а не в материнском чреве, где жар временно замирал, нисходя до температуры человеческого тела. И Авала взревела, множа эхо в соседних сводах, – ей откликнулись. Послышалось или нет, кто-то сказал:
– Подожди меня!
– И меня!
О, жарколикий Алатус! Они, что, собираются родить раньше срока или терпели ради неё? Или в Драконьих Пещерах намечается бунт, и Авала – его предводитель?
Потребность вытолкать из себя раскалённые яйца-колыбели была невыносимой, и Авала чуть было не забыла о плане. Нужно было сплести заклятие, но внезапно оказалось, что в теневых путах это сделать невозможно. Тогда она развернулась хвостом к выходу, натягивая цепь, и принялась крушить хвостом входную арку, поторапливая заметавшуюся стражу: рёв доносился сначала из нескольких пещер, а потом словно всех дракониц охватило безумие.
К пещерам ликторы начали стягиваться через час – пока дошла весть до дворца, пока собрали свой ареопаг, привели из дворцовых казематов супругов рожениц и всю эту толпу погнали на запад от Аалама. К этому времени первый малыш родился и был покрыт защитным горячим слоем кладки: колыбель не должна резко остывать. Авала, тяжело дыша и подвывая от тянущей боли, прижималась разгорячённым брюхом к той стене, что всегда казалась прохладной и сырой.
Но вот появился Сальватор и бросился к ней:
– Я здесь! Авала, любимая, ты меня слышишь?!
– Пусть снимут свою проклятую цепь, – прошипела она, – скажи, я не могу вытолкать мёртвое дитя. Магия Тени считает его частью себя, и, клянусь, если они этого не сделают, я вытащу цепь вместе со всеми алатусами…