В знак, что вами сложено оружье,
Выставить должны вы белый флаг. —
Обещало пение сирены
Людям жизнь, залитый солнцем мир…
Почему нащупывает вены
На худых запястьях командир?
Почему вокруг он взглядом шарит,
Странным взглядом воспаленных глаз?
– Отыщите в лазарете марлю,
Слушайте последний мой приказ! —
Тихо-тихо в катакомбах стало,
В ожиданье тоже замер враг…
И пополз он к небу, алый-алый,
Свежей кровью обагренный стяг.
Задрав свои техасы до колен,
На кромке пляжа девочки хохочут.
Но вижу я курортной этой ночью
Здесь «Огненную землю» – Эльтиген.
И снова слышу: «На прорыв, к Керчи!»
…А как же с теми, кто не может – ранен?..
(Пришел за ними тендер из Тамани,
Но был потоплен в дьявольской ночи.)
И значит, все: закон войны суров…
Десант прорваться должен к Митридату!
…Из компасов погибших катеров
Сливает спирт девчушка из санбата,
Хоть раненым теперь он ни к чему,
Хоть в этот час им ничего не надо.
В плену бинтов, в земляночную тьму
Они глядят настороженным взглядом:
Как это будет – стук сапог и «хальт!»?..
(Пробились ли ребята к Митридату?)
И, как всегда, спокойна и тиха,
Берет сестра последнюю гранату…
О горе Митридата слагали легенды и оды —
Усыпальницы, храмы, дворцы, хороводы
владык…
Я рассеянно слушаю бойкого экскурсовода,
А в ушах у меня нарастающий яростный
крик.
Это грозной «полундрой»
Матросов на штурм Митридата
Молодой политрук поднимает
опять и опять,
Это с хриплым «ура!»
К ним бегут на подмогу солдаты.
Лишь молчат катакомбы —
Не могут погибшие встать.
Не дождались они…
Только мрак да тяжелые своды,
Только в каждом углу притаилась угрюмо
война…
Я рассеянно слушаю бойкого экскурсовода,
А в ушах у меня тех святых катакомб тишина.
Подтянутый, смуглый, в шрамах,
В глазах затаенный смех,
Держался на редкость прямо,
Казался моложе всех.
Казался юнее юных,
Хоть стали белеть виски.
…Норд-ост завихрял буруны,
Норд-ост разметал пески.
Смотрел человек на скалы,
И смех уходил из глаз —
Одна я, быть может, знала,
