Юлия Домна – Функция: вы (страница 72)
Я отвечаю:
– Спасибо.
Мару замечает:
– Декабрь был три месяца назад.
Минотавр говорит:
– И будет еще через девять.
Я знаю, что ничего для него не значу. А если и значил когда-то, так это нам обоим показалось. Я совершил страшнейший грех с точки зрения человека, пожираемого гордыней. Я не принял его таким, какой он есть, даже за неуклюжую, нерегулярную, не подкрепленную ни одним сдержанным обещанием плату – быть принятым в ответ.
– Эй… ребенок, – слышу я неожиданно рядом.
– Хольд! – возмущается Мару, явно его упустив. – Не трогай.
– Чем я, мать твою, его трогаю? – огрызается Минотавр, и передо мной впечатывается в стол ополовиненная бутылка виски. – Волнами звука?
Мару стонет:
– Какой же ты иногда урод.
Минотавр вскидывает руки, изображая пьяную безоружность, с которой десять минут назад наворотил дел, – а мне цедит:
– Уверен, ты сидел под дверью каждую ночь.
Я отворачиваюсь, не выныривая из кружки:
– Нет.
– Врешь. – Он отлично знает меня.
– Докажи. – Я неплохо знаю его.
– Сам докажешь. Если ты слышал то, что не должен слышать, то придешь еще раз. Не завтра, но как-нибудь. С таким багажом тебя не хватит надолго.
Он, конечно, прав. И хорошо, что он об этом знает: уверенный в своей правоте Минотавр слишком много говорит. Теперь я знаю: он будет меня ждать. Это часть его программы по монополизации истины. Я допиваю чай и ухожу, и пару дней сплю, накрывшись подушкой. Через неделю с их закрытой двери на меня смотрит записка. «Детям вход воспрещен». Он настолько уверен, что я не выдержу, что в честь этого готовит салют.
Две недели я хожу по спальне, проигрывая в голове киношные диалоги, слушаю их разговоры, прислонившись к стене. Потом вдруг говорю себе: хватит. Выходит неожиданно легче, чем в первый раз, и это придает мне уверенности: хватит. Хватит! Я говорю себе: плевать на все, что там происходит. У меня может быть нормальная спокойная жизнь. Я начинаю просыпаться в семь, чтобы ложиться в десять и ничего не слышать, и на подстраховку нахожу в комнатах Мару огромные вакуумные наушники. Но проверяю их раз или два. Потому что внезапно все заканчивается. Без криков и ругани.
Минотавр просто перестает приходить.
Я знаю, дело не во мне. Слишком много чести. Это девушка за перегородкой вынудила его отступить. Отвыкший от тишины, без шума и споров за стеной я маюсь совершенно иным видом бессонницы, а по утрам все чаще залипаю на белой двери. Пульс за ней тонок, одна и та же нота. Редкие, редкие капли дождя.
В открытых окнах теплится апрельский полдень, гудят автомобили и над крышами рассекают скворцы, когда я наконец спрашиваю:
– Почему она не просыпается? Она же живая.
Сидя за компьютером, Мару так увлеченно ковыряется вилкой в банке с тунцом, что отвечает машинально:
– Ее мозг считает иначе.
– Почему?
Скрежет гаснет. Вилка замирает. Осознав, что это я, а не с тот, с кем он говорит об этом обычно, Мару аккуратно поднимает взгляд.
– Ариадна была дубль-функцией, но ее партнер погиб.
Мне мало официальной версии. Он видит это, со вздохом отставляет консерву в сторону:
– Она думает, что тоже мертва.
– Почему?
– Из-за того, как умер он. – Мару тянется к смартфону и рассеянно поясняет: – Выстрел в голову. Мгновенная смерть. У нее не было шанса воспринять это иначе.
– Тогда чем вы занимались все это время?
Он снимает блокировку и начинает писать сообщение, и вопрос мой вылетает к птичкам в окно.
– Что ты делаешь? – настораживаюсь я, потому что на Мару это совсем не похоже.
Он вздыхает:
– Минотавр просил сказать, когда ты начнешь задавать вопросы.
– Что? Нет, погоди! Не надо. Я же только…
Но сообщение оказывается таким коротким, не иначе ряд восклицательных знаков, что Мару уже откладывает телефон и повторяет:
– Он просил сказать, когда ты начнешь задавать вопросы, потому что я запретил ему первым говорить с тобой.
– Что? – окончательно теряюсь я.
Мару смотрит на меня и молчит, и в его взгляде я вижу ту покорную печаль, с которой он читает плохие новости в интернете. Он специально ищет их среди мировой политики, рецензий на книги и научных лонгридов – чтобы помнить: наши контрфункции не все могут изменить.
Наконец Мару встает из-за стола. Сегодня я – его плохая новость.
– Электрической активности мозга недостаточно, чтобы Ариадна проснулась и поняла, что жива, – поясняет он мягко, но сдержанно, как не дающий обещаний хирург. – Однако недавно у Минотавра появилась идея. Разбудить ее за чужой счет. Мы пытались подцепить самостоятельно, но ничего не вышло. Несмотря на то, что Ариадна по-прежнему функция Дедала и напрямую связана с системой, технически она в коме. У нее нет психической деятельности.
– А сам Дедал? – пробормотал я. – Разве он, ну, не может что-то сделать? Изнутри?
– Ирония в том, что для Дедала она оптимизирована лучше прочих. Ариадна поддерживает жизнь контрфункции и при этом, скажем так… не способна попасть в неприятности. Это называется нулевой функцией. Так что он не станет нам помогать. Но ты правильно мыслишь. Если бы Дедал кратковременно авторизировался в Ариадне, как в функции, с большой вероятностью это бы засветило ее мозг в системе, и мы смогли бы ее подхватить.
Он заглядывает в смартфон, но ответа нет, и я молюсь, чтобы Минотавр пропустил его сообщение, как миллион других важных вещей в жизни.
– Неужели нет способа уговорить его помочь? – спрашиваю я, когда экран под нашими взглядами гаснет.
Мару неожиданно смеется:
– Ну нет, малыш. Уговоры – все-таки немножко про людей. Тут другое.
Он осторожничает, но все же подходит ко мне:
– Мне непросто это говорить, потому что Ариадна – хорошая девушка. Она принесла много жертв, и было бы кармически честно, если бы кто-то мог ответить ей тем же. Но то, что честно для одного человека, может быть нечестным для другого. Дары богатого и бедного – не одно и то же. Когда ты отдаешь другому то, что ему нужно, а тебе нет, ты можешь спасти жизнь. Но если ты даруешь то, без чего сам не справишься… неспасенных может быть уже двое.
Я понимаю, что он говорит. Не понимаю только, почему мне.
– Если ни вы, ни Дедал не можете ей помочь…
В коридоре распахивается дверь, и тут не надо быть экстрасенсом, чтобы узнать манеру и шаги и вспомнить, что в лабиринте личный визит иногда быстрее звонков. Игнорируя это, Мару кладет руку мне на плечо. Мы как будто прощаемся у отбывающего поезда:
– Твое будущее никуда не делось. Оно наступает каждый раз, когда ты открываешь по утрам глаза. Пожалуйста. Подумай о том, чего
Минотавр врывается в комнату, как всегда, в амплуа стихийного бедствия. Непредсказуемый и целеустремленный, идет к нам, щурясь от заоконного полудня.
– Ты пришел, – говорит мне, не скрывая торжества.
– Я здесь живу, – отвечаю я, но желудок сводит судорогой.
– Брось, дело не в этом, – фыркает Минотавр и вдруг замечает недоеденную банку тунца. – О. Погоди. Еда.
Мару только хмыкает, наблюдая, как Минотавр меняет курс и хватается за его консервы.
– Возьми в холодильнике новую, – советует он.
– Зачем? Мне эта нравится.