Юлия Домна – Функция: вы (страница 55)
– Что ты сказал бы Габи, будь она с нами? – спрашивает мужчина.
– Она не с нами, – отвечает мальчик.
Или:
– Какое у тебя самое яркое воспоминание о сестре?
– Это не имеет значения.
Конец марта. Мальчик тлеет. Мужчина в белом делает пометки в планшете. В основном, конечно, он рисует палочки с крестиками, потому что из часовой встречи мальчик молчит сорок минут. Но все же однажды из случайных росчерков, скупых фраз и коридорных объяснений с родителями складывается образ второй девочки. Соседки маленькой Габриэль по палате. Глядя в блокнот, мужчина в белом спрашивает о ней заботливо, как о собственной скоро-пятнадцатилетней дочери, и мальчик сонно отворачивается от окна:
– Она… Да. Мне казалось, она может помочь.
Мужчина в белом знает, что девочки скончались друг за другом.
– Почему тебе так казалось?
– Рядом с ней переставало быть больно.
Он пока не знает, как пометить это, а потому чертит стилусом длинную вертикальную линию – заглавную в букве К.
– Я хотел бы уметь так же, – продолжает мальчик.
– Чтобы Габи не было больно?
Ребенок молчит, и, отнимая взгляд от блокнота, мужчина сталкивается с усталостью взрослого больного человека. Человека, годами не поднимающегося с постели, которого не отпускают родственники, доплачивая за тройную дозу обезболивающего. Мужчина помнит, у мальчика гетерохромия, но все равно, замечая под длинной неровной челкой другого цвета глаз, каждый раз немного удивляется.
– Никому, – говорит мальчик.
– Что? – Мужчина слышит, но этого недостаточно.
– Никому, – повторяет он. – Чтобы никому не было больно.
В мгновение, когда дети осознают, что мир взрослых непригоден к существованию, они решают взять его в свои руки. На их стороне юность, жажда жизни и вера в абсолютные значения. Но мир – это мир. Он неподъемен.
– Михаэль… Есть вещи, с которыми ни ты, ни я, ни даже самые сильные и отважные люди на земле не могут ничего поделать. Смерть – одна из них. Мы можем только принять…
– Для этого я здесь?
У мужчины в белом возникает чувство, что
– Вы хотите, чтобы я принял, что все умирают? Тогда я смогу больше не приходить?
– Ты не хочешь приходить?
– Мне не кажется, что в этом есть смысл.
Мужчина в белом дорисовывает букву К двумя короткими диагональными зарубками. Это важная переменная. У него будет неделя, чтобы подумать над ней.
– Моя работа заключается в том, чтобы вернуть тебе хорошее настроение и здоровый аппетит. Конечно, тогда мы расстанемся. Потому что тебе станет лучше.
Услышав это, мальчик долго молчит. Затем поворачивает лицо к колкому весеннему дождю за окном и вздыхает:
– Тогда это надолго.
Мужчине в белом кажется, что он упускает что-то важное. Неочевидную причину, почему малознакомая девочка внушала мальчику надежду, а родная сестра обернулась призраком, зовущим за собою. Мужчина и сам почти что слышит ее голос.
– Криста не могла помочь, – продолжает мальчик, ровно, будто заученно. – Я все придумал. Никто и никому не может помочь.
– Помощь – многозначное слово, Михаэль. Конечно, никто не может вернуть мертвого к жизни, но…
– Если проблема только в этом, вам больше не надо ничего делать. Я смирился.
Он говорит это так, что мужчина в белом почти ему верит. Почти блокирует планшет. Почти освобождает себе следующий вечер пятницы.
Мальчик говорит:
– Я принял смерть, потому что на самом деле не существует ничего, кроме нее.
Я не сразу понял, что снова начался я. Что обволакивающая сливочная мягкость вокруг – это постель, и тело, в нее погруженное, – мое тело, и разум, опресненный от чужих вероятностей, – это я. Только я. Больше никого не было.
Затем Ариадна сказала:
– Привет.
Я выпрямился на кровати.
– Привет. Меня опять вырубило?
Она сидела совсем рядом, с краю постели. Я спустил ноги с другой стороны. Лоснящийся, досочка к досочке вишневого цвета, пол был роскошен, как и красные бархатистые обои, и мебель, вся в цветочных завитушках, – но до чего ж мне осточертело отключаться непонятно как и просыпаться неизвестно где.
– Как ты? – спросила Ариадна.
Я смотрел на свои ноги. Я хотел знать, где моя обувь.
– Госпожа-старший-председатель права. Стефан отказался от имени Минотавра не из-за письма декомпозитора. Он собирался его принести. И принес бы. Но ты и так об этом знаешь, верно?
– Я не была уверена, – после паузы ответила Ариадна. – Я не знала о письме.
– И как, по-твоему, я себя чувствую?
Она промолчала. И правильно. Не стоило разрушать иллюзию, что риторические вопросы – нормальный наш стиль общения.
Я поднялся. Она тоже. Пошатываясь, прошел до тумбочки – и Ариадна, со своей стороны, повторила за мной. Я бесцельно покрутился на месте. Она взяла с тумбы стакан воды.
– Попей.
– Не хочу.
– В тебе говорят эмоции.
– Да, Ариадна, это и называется «не хочу».
Я опустился на колени, откинул покрывало и поглядел под кровать. Из темноты, подбитой кромкой света, веяло холодом заброшенных складов.
– Что ты ищешь?
– Выход отсюда.
– Дверь в коридоре.
– Быть не может.
Я уперся ладонью в паркет, посмотрел на бокал в ее руке и неожиданно понял, что Ариадна все время пыталась отпоить меня. Как спасенное из лесного пожара животное. Как какую-то жертву.
Я сел на пол и шумно вздохнул:
– Прости, я… Прости.
Ариадна обошла кровать и встала рядом. Ступни ее, обтянутые черными блестящими колготками, были как у балерины в музыкальных шкатулках – очень тонкие. Я медленно поднял взгляд. В платье эти ноги длились вечность.
– Я не знала, что он приходил сюда. Договаривался с ней о чем-то. Это случилось до дубль-функции, и после его мысли никогда не возвращались к их встрече. Он не давал мне повода вспомнить о ней вместе с ним.
Ариадна наклонилась. Я машинально потянулся за бокалом. Бокалом-привет, бокалом-ты-в-порядке, бокалом-понятия-не-имею-что-с-тобой-делать-но-может-поаккуратнее-а?
– Я… помню тебя. Там, – выдохнул я. – Все могло быть по-другому.
Ариадна тоже села на пол, прислонилась к кровати.