Юлия Домна – Функция: вы (страница 180)

Он снова ударил. Я вцепился ему в плечо. Он извернулся и ребром кулака саданул мне по животу. Перед глазами загрохотало цветом, как светом, как новогодними петардами. Я отшатнулся. Стефан ударил под колено. Я рухнул, распластавшись, и тут же получил сапогом в ребро – дважды.

Он все делал наверняка.

Я лежал и ждал, что он что-то скажет, одну из своих я-был-прав-штук. Но Стефан отвернулся и, шатаясь, отступил к незалитым бетоном блокам.

– Не подходи к краю, – выдохнул я. – Поранишь ее.

Он обернулся, но далеко не сразу. Будто звуки доходили до него с задержкой. Будто между нами появился разрыв – и он, кстати, правда появился. Так случается, когда внутри тебя что-то умирает, и это что-то – кто-то – было связано с кем-то другим. Не эмоционально, куда уж, тут мне доходчиво объяснили и в первый раз, но функционально. Стежками между двумя элементами раскапсулированной психики синтропа. Сигнатурами.

Стефан отвернулся, обвел долгим взглядом стройку, задержавшись на бетономешалке.

– А, – выдохнул. – Реавторизация.

И упал.

Тик-так, тик-так. Остывал секундомер.

Я встал, поволочился в бытовку, где видел веревку. По пути попытался вспомнить все, что знал о связывании людей, но хорроры по этой части оказались небогаты, а другие фильмы, чуть более образовательные, вылетели из головы. Вернувшись, я оттащил бессознательную Ариадну подальше от стройки. Я надеялся, что теперь, когда у нее сократилось число активных сигнатур, Габриэль потребуется больше времени, чтобы наскрести физиологический минимум и дать Стефану снова проснуться. У меня были большие планы на эту передышку. Я не собирался оставлять Ариадну тут.

Госпожу М. тоже.

Ветер откуда-то принес звуки помех. Колкие мусорные всплески ненастроенного радио. Я выпрямился, пытаясь определить их направление. Меньше всего мне нужна была встреча с живыми людьми.

Радио что-то поймало, чем-то всхлипнуло и замолчало. Прикрыв глаза, я вслушался в ночь. Уши закладывало от тишины: ни близких шагов, ни рокота далеких экскаваторов, – ничто не разряжало ее плотный, почти погребальный покров.

Я затянул на ногах Ариадны последний узел и посмотрел на бетономешалку. Аккуратно прошел по краю фундамента, подобрался к кабине с пассажирской стороны, открыл дверь. Госпожа М. сидела прямо, глядя в лобовое стекло. Я не сомневался, что у Стефана был план на случай, если я не поведусь на ложь про бетон, и другой план, и план на случай плана, – в конце концов, что ему было делать в предыдущие дни, кроме как строить планы? – поэтому я собирался поспешить. Я позвал. Госпожа М. повернула голову и посмотрела на меня, балансирующего на узкой ступеньке возле огромного тракторного колеса, знакомым взглядом сверху вниз. Из вечности в настоящее.

Я помог ей спуститься, провел вдоль фундамента в обратном направлении и снова услышал помехи. Они были все там же, дрейфовали между ненайденными радиостанциями, то приближаясь, то отдаляясь от них. Когда я прошел мимо связанного Стефана, все опять стихло. Я выглянул из-за бытовок, сощурился в полутьму, вдалеке освещенную щербатыми, с выбитыми диодами прожекторами. Где-то там стояла пассата, которую я планировал подогнать, чтобы загрузить тело Ариадны на заднее сидение.

– Не отдавай ее, – раздалось за спиной. – Это глупо.

Я застыл, как вкопанный. С недоверием, раззадоривающим злобу, обернулся:

– Уже?! Как ты, черт возьми, это делаешь?!

Стефан пошевелился, с усилием сел, опершись заведенным за спину локтем о какую-то насыпь. Из-за темноты я не видел выражения его лица, но молчание лилось как песня – красноречивое донельзя. Я почуял: он действительно что-то делает.

– Ты это делаешь, – спокойно возразил Стефан.

Я знал, что затянул веревки достаточно хорошо. Он тоже знал и не пытался ничего с этим сделать. Я взял госпожу М. за руку, вышел на открытое пространство и тут же услышал:

– Ты боишься, и это нормально. Но тебе нужно принять страх, а не задабривать его ложными надеждами на то, что ты действуешь по своей воле. Это не так.

Я остановился, шумно выдохнул:

– Ты, что ли, действуешь по своей воле?

Он не ответил. А мне вдруг очень захотелось послушать. Отпустив госпожу М., я вернулся на пару шагов.

– Твое имя есть в письме. Мое имя есть в письме. Мы оба тут, и госпожа М. узнаёт тебя даже в таком виде. По-твоему, всего этого, – я раскинул руки, – в расчетах троицы не было? По-твоему, она досчитала ровно до того момента, как ты попытался нагреть меня с бетоном? А дальше что – пустота, неизвестность, раздолье для гениальных планов?

Стефан молчал. Я окинул его, сидящего почти целиком в тени, долгим неверящим взглядом. Потому что, мать вашу, конечно, он так не думал.

До меня дошло.

– Ты не меня пытаешься нагреть… Господи. Ты что, реально замутил все это, чтобы потягаться с троицей? Чтобы все твои многоходовки на многоходовках раздробили возможные исходы происходящего на десятые, сотые, на микровероятности, чтобы что-то точно не вписалось в ее расчеты?!

Он молчал, ни подтверждая, ни опровергая. Но мне было прекрасно и со своими выводами. Я так злился, что пропустил момент, когда снова начались помехи.

– Ты такой же, как Хольд! Вы оба решили походя использовать ситуацию, чтобы поупражняться в своей гениальности. Обалдеть. Просто зашибись! Разве не идеальная причина, чтобы вам наконец-то пожениться?! У вас даже и ребенок есть – если считать за детей плоды эгоцентричных решений!

– Хольду все равно, что будет…

– Ни фига ему не все равно!!!

Я дернулся, в висках стучало.

– Ты не знаешь, как ваша смерть изменила его! Как встреча с Адамом изменила его! Демонизируй его сколько хочешь, оправдывая свои перегибы, но Хольд знает, что́ он выбрал, и хочет дождаться последствий своего выбора. Это называется быть ответственным! А ты поступишь, как нужно только тебе, и свалишь в никуда, оставив нас расхлебывать последствия своего посмертного снисхождения!

Он молчал. Я вдруг представил нас со стороны. Это отрезвляло. Я глубоко вдохнул – ноябрем уже, кажется, – посмотрел в непроглядное осеннее небо. За ним зиял ледяной равнодушный космос. Дальнее за дальним. Черное на черном. Как мой собеседник сейчас.

– Да, – выдохнул я. – Я делаю то, чего, как посчитала троица, желает Адам. Я не могу этого изменить. Но я могу выбрать – и я выбираю, – как и зачем мне это делать. Я выбираю спасти близких мне людей, я имею на это полное право. Здесь и сейчас, принимая все риски, и мне все равно, что ты об этом думаешь, ясно?

– Ясно, – ответил Стефан.

И, кажется, отвернулся.

Помехи превратились в скрежет. Они лязгали, как нож по стеклу, то громче, то тише, истончая радиоволну, пересобирая ее в интонацию. Я растерянно осмотрелся, не понимая, что это могло быть. И тогда сквозь скрежет прорезался голос. Он звал меня по имени.

Уходи, проскрипела Габриэль.

Уходи немедленно.

Он специально тянет время.

Голос прервался. Слова снова распались на помехи, на пронзительный, воющий в пустоты между звуками ветер. Я отступил на шаг. Метнул в Стефана взгляд, но увидел только тень тени.

Он здесь, снова прорвалась Габриэль.

Он рядом со мной.

Он заканчивает дубль-функцию, и у него чертовски хорошо получается.

Стефан вздохнул, сел поудобнее. Я молчал, судорожно думая: если он закончит дубль-функцию, то не заснет, хоть обреавторизируйся, – а ведь это было моим единственным оружием против него. Более того, мне сорвет все клапаны и защиты, ресурсы станут общими, мы будем чувствовать одно и то же.

Уметь одно и то же.

Знать одно и то же.

И если я не захлебнусь в его знаниях, и умениях, и бесчувствии, если я смогу рядом с ним сохранить себя, мы не сможем причинить друг другу боль, не почувствовав ее в ответ.

Мы не сможем физически быть друг против друга.

– Только теперь, – молвил Стефан, – когда ты бежишь, а я преследую… Это твоя проблема, Михаэль.

Мне повезло. Это случилось, когда я сбавил скорость на повороте. В голове взорвалась граната, и содержимое черепной коробки выплеснулось золотом на лобовое стекло. Меня выдернуло из тела, а когда вернуло, машина висела носом над кюветом. Я выкарабкался из салона, упал на землю, попытался встать, но не нашел центра тяжести. Он сместился. Плоскость стопы сместилась. Границы тела сместились. «Шагать» стало другим, «дышать» стало другим, «ползти» – еще чем-то напоминало старое, неразумное, обезьяний какой-то опыт, но я не справился даже с ним.

Я чувствовал собственный череп. Взрывом его пробило, и в образовавшихся полостях, как в улье, гудели тысячи пчел. Боль раскатывалась за пределы тела. Я видел ее. Радиусом метра в три. Цветные, рябые такие круги.

Я закрыл руками голову, пытаясь удержать ее целой. Но что-то огромное, сильное, властное притягивало ее к себе по кускам. Меня всасывало в него, как дым в вентиляцию. Захлестывало, несло, круговоротило. Как в океане, за которым Ариадна как-то оставила меня. Только теперь на реальной земле.

– Я знал, – прохрипел, чувствуя, что не один, – что будет плохо… Но чтоб хотелось помереть…

– Ариадна лишь часть того, с кем ты стал дубль-функцией, – молвила Габриэль. – Все, что он знает, чем является… Этого слишком много для одномоментного восприятия.

Она стояла рядом, сияя кварцевым песком. Он был на ней везде, вперемешку с солью, на мертвенном лице и насквозь мокрой, отяжелевшей в трижды одежде, что гнула ее к земле, как булыжник на шее. В стекавших по плечам волосах сверкал колотый лед.