Юлия Домна – Функция: вы (страница 175)
– Где она?
– Внутри. Спит.
– Сколько тебе лет?
– Какая разница?
Роман Гёте смерил меня нарочито снисходительным взглядом. Да пожалуйста, подумал я и спросил:
– Как госпожа-старший-председатель могла допустить это?
– Что – «это»?
– Вы знаете что. Разве с вами не должна была быть бригада реаниматологов? Магазин запасных генераторов? Как простое отключение электричества…
– В этом городе хоть раз отключалось электричество?
– Не знаю… Не помню. Но ведь «Эгида»…
– Я не могу говорить об этом.
Я шумно вдохнул.
– Но, если бы мог, – неожиданно продолжил Роман Гёте, – сказал бы, что целью диверсии была именно ГСП. Восемьдесят лет никто не допускал, что ее можно застать врасплох. Сегодня это свершившийся факт. Теперь под сомнением достоверность самих расчетов по ее массивам, а значит, решений, основанных на них. На фоне этого смерть кого-то там на какой-то там операции – издержки.
– Вас это устраивает?
– Нет. И выводы я сделал. Но когда что-то истончается годами, лицемерно винить того, на ком порвалось.
Я опять посмотреть на его машину. На нее сложно было не смотреть.
– Кристе нужна помощь, о которой она не попросит. Она не сможет… Без.
– Без. Конечно. Одна она осталась без.
Мы замолчали, но ненадолго. Мы оба хотели скорее покончить со всем.
– Я не хочу ей помогать, – Роман Гёте увел руки за спину. – Снова слушать, что виноваты все, кроме них – двух непомерно гордых идиоток, промолчавших точку невозврата.
– У них были причины.
– Не лицемерь. Ничто не оправдывает такую бесполезную смерть. Да, с Адой у нас были разногласия. Мы не виделись много лет. Но Криста могла, и должна была, рассказать обо всем намного раньше. До того, как история болезни перевалила за трехтомник.
Я стиснул пальцы:
– Она боится вас.
Роман Гёте фыркнул.
– Да что я ей сделал бы? Озвучил правду? Можно было потерпеть ради мамы. Раз она так ее любит.
Куча взрослых людей вели себя хуже него, но в ту секунду мой рейтинг мудаков приобрел нового бессменного лидера.
– Не смейте осуждать ее, – процедил я. – Криста делала все, что в ее силах.
– Все, что не ущемляло ее гордости, – сощурился он. – У которой, поверь, очень плавучие границы.
– А знаете, в каком еще случае Аделина не умерла бы? – не выдержал я. – Если бы вы не бросили их кучу лет назад, потому что вам мешал больной ребенок!
– Она не была больным ребенком! – рявкнул он. – Она была мертвым ребенком!
Мы снова заткнулись и, как на финале чемпионата по равнодушию, изо всех сил попытались друг друга перекаменеть.
– Я был прав, – безучастно продолжил Роман Гёте. – А из-за того, что ты сделал, правой оказалась Ада. И вот мы здесь. Без нее.
– Я ничего не делал. И как тот, кто ничего не делал, я ужасно рад, что не вам решать, кто полезен, а кто нет. Потому что есть вещи намного важнее.
Его передернуло:
– Грустные песенки?
– Смысл, – процедил я. – Иметь смысл важнее, чем приносить пользу. Но откуда вам знать? Вас там ни разу не было.
Я не ждал, что это сработает, но он снова взял паузу. Отвернулся, качая головой:
– Теперь понятно, кто научил ее относиться к себе как к особенной. Только мы не в средневековье живем. Если она так сильно хочет… Хорошо,
– Господи… – Я застонал. – Вы никогда не пробовали сказать ей что-нибудь хорошее? Чисто чтобы увидеть разницу?
Он воздел глаза к небу. Так же как она. Как сто раз она.
– Не туда стреляешь, юноша. Зависть, деньги. Желание иметь то, что другим досталось по рождению. Вот что мотивирует ее сильнее добреньких слов.
О, мне было что ответить («чушь», например), когда мы оба услышали звук захлопнувшейся двери. Я обернулся. Криста стояла у черной пассаты и пусто глядела на нас. Затем отвернулась, уставившись на улицу, втиснутую между забором парковки и каменным парапетом, ограждающим обрыв над водой.
– Не надо было отвечать… – донесся до меня шелест ее севшего голоса.
Роман Гёте, вероятно, тоже услышал его.
– Ты угнала корпоративную машину у моего бестолкового и с сегодняшнего дня безработного водителя! – крикнул он. – Считай, юноша избавил тебя от судебного разбирательства.
– Вы обещали, – резко обернулся я.
– Подойди, – проигнорировал он меня, но уничижения в голосе поубавилось. – Нужна твоя подпись. Заодно все обсудим.
Криста не сдвинулась. Я пересек дорогу, взял ее за руку, пытаясь вернуть если не к самой себе, то хотя бы ко мне.
– Давай послушаем, что он скажет.
Она колыхнулась, как воздух, и безнадежно прикрыла глаза.
Когда мы подошли, Роман Гёте закрывал машину. В его руках светился планшет. На таком же мы подписывали соглашения о неразглашении перед встречей по «Эгиде». Криста взяла его, молча склонилась над экраном.
– Первое – документы на выдачу тела. Синяя кнопочка. Подпись пальцем. Я разберусь. Второе – акт освидетельствования, он нужен для начисления компенсационной выплаты. Ада подписала все отказы, однако, чем раньше запустим процесс, тем лучше. Через пару дней нужно будет оформить генеральную доверенность на моих юристов, если ты не собираешься сама разбираться с перерегистрацией собственности. Затем…
Он резко замолчал. Слезы Кристы капали на экран, на акты и соглашения, всю эту многоступенчатую бюрократию из его равнодушного корпоративного мира.
– Я не понимаю… – прошептала она. – Что тут написано…
Роман Гёте глубоко, медитативно вдохнул:
– Здесь все то, что я говорю. Мне нет смысла тебя обманывать. Но ты всегда можешь пройти медико-социальную экспертизу и подать на меня в суд за то, что я воспользовался твоим уязвимым положением. Только учти, что это будут притязания дислексика к дислексику. Смягчающие обстоятельства могут не сработать на контрасте.
Я недоуменно вскинул голову.
– Вот это – совпадение, – заметил Роман Гёте мимо меня. – Генетика – та еще дрянь.
Криста протянула планшет обратно.
– Я… Не надо. Я справлюсь сама…
На секунду по его дрогнувшему лицу я решил, что Гёте заорет на нее. Но он только сдавленно застонал:
– Что ты за овца такая… В масле заживо сваришься, если сделаешь так, как я говорю?
– Прекратите, – вмешался я.
Криста зажмурилась.