Юлия Домна – Функция: вы (страница 164)
– Юность, – ответил на это Стефан и отвернулся.
Феи вывели нас на улицу. Мы обошли кирху. С дальней стороны ее, за стоянкой одинаково тонированных минивэнов, тянулся ряд трейлеров из ребристого металла. Они были не больше водительской кабины у дальнобойной фуры, а еще, кажется, жилыми – по крайней мере, так я понял по вялому переругиванию фей:
– Че не в вашем? Всю ночь же на смене…
– А к выходу где прикажешь готовиться?
– Да что там готовиться…
– О, конечно. Ты-то утром не с нами.
– Я виновата, что утром кирпич приезжает?
– А кто виноват?
– Согласна. Я пять раз сказала перенести.
– Но его везут вместе с бетоном. Иди-ка, попробуй, перенеси бетон.
Бетон победил фею в строительной маске. Впуская нас в трейлер, она спросила:
– К чему вас привязать?
Я оглядел втиснутую в фургон микро-квартиру, с двумя спальными полками, кухонным уголком с диванами и даже душевой кабиной, похожей на прислоненный к стенке гроб.
– А это обязательно? Мы честно никуда не уйдем.
– Ты заложник. Странно было бы слышать другое.
– А. Справедливо… Тогда давайте к столу.
Я усадил госпожу М. на диван, опустился напротив, и фея привязала нас к трубе, служившей столу единственной опорой. Подергав ногой, я с беспокойством отметил, что узлы вышли совсем не морскими, их будет сложно развязать. Фея включила обогреватель и вышла. Я чуть не умер от безделья в первый же час.
Несколько раз я пытался почувствовать тело Ариадны, задвоенное напряжение в каждой мышце, но та сторона оставалась нема. Пробоина в груди еще была, я знал, что Стефан ходил, разговаривал, к чему-то там готовился только благодаря дубль-функции. Но между нами стояла глухая заслонка. Он как-то перекрыл все протоки. Вздохнув, я сложил руки на столе, слег на них и сказал:
– Стефан.
Госпожа М. подняла голову. В новом облике, с волнами шелка по волосам и перерисованным взглядом, она выглядела настолько живой, что мне даже перестало быть скучно. Затем все погасло. Госпожа М. превратилась в манекен.
– Михаэль, – сказал я.
Она снова вернулась. Тогда я начал перебирать имена, все, которые только приходили в голову. Мужские, женские, любых национальностей, и так, без видимого результата, убил еще час. Потом задремал. Проснулся от звука мотора и голосов вдалеке, но не смог разобрать слов. В полутьме окна белел соседний трейлер.
Когда все снова смолкло, я различил другой, приглушенный тканями звук. До того я не задумывался, где конкретно находилась четвертая искра. А теперь вот, вспомнив черную дыру у госпожи М. в груди, слыша живущие в ней шумы, спросил себя где и как. И
– Что? – пробормотал я, выпутываясь из жаркой куртки. – Что ты такое?
Взгляд снова погас. Звуки не стихали. Прислушавшись, я слег на стол. Больше всего это напоминало шум улицы или набережной, места, где было много пространства. Я прикрыл глаза, пытаясь различить что-то конкретное, и неожиданно услышал:
– Колокольный звон.
Габриэль сидела между нами, на углу стола.
– Это сон? – выпрямился я. – Тебя не может здесь быть.
– А я не здесь. Ты, кстати, тоже.
Я моргнул, поняв, что смотрю на нее сквозь окошко в двери палаты, где запер. Привстав на мысках, Габриэль рисовала птицу прямо на стене – красную-красную, как рябина.
– Полагаю, – я оглянулся: в трейлере, в больнице, – это и значит быть в нескольких местах одновременно.
– Ачивка разблокирована. Всего-то надо было, что перестать лгать себе.
– Еще, кажется, дозреть префронтальной корой…
– У тебя их третий год как две. – Габриэль щелкнула колпачком фломастера и обернулась. – Тупые отмазки, короче.
Мы внимательно посмотрели друг на друга. Я откинулся на спинку дивана. Она взяла с тумбочки новый фломастер.
– Почему я здесь? – спросил я.
– Вероятно, хочешь обсудить, как Стефан собирается украсть ядро-тау. А потом использовать госпожу М., чтобы уничтожить искры.
– И… Ты знаешь как?
Она подрисовала птице черный глаз. Он был, как у щегла. Как кругами расходящаяся червоточина.
– Кино учит: совершать кражи удобнее ночью.
– Но он сказал, что уходит утром…
– Значит, на то есть конкретная причина. Планообразующая, по ходу.
Габриэль повозилась на диване, подбирая под себя ноги, задумчиво глянула на низкий трейлерный потолок:
– В голову приходит пересменка у охраны.
Я тоже глянул туда:
– Эс-Эйт полагается на человеческую охрану?
– Иначе они не полагались бы на камеры. Госпожа-старший-председатель вот полагается. Она говорила об этом перед «Эгидой», помнишь? И потом… Их слишком мало, чтобы сторожить каждый угол.
Я кивнул, добавил:
– Но само ядро-тау вряд ли охраняют люди…
Габриэль старательно выводила черную девятку на красном птичьем крыле.
– Ядро-тау – это функция госпожи-старшего-председателя, в которую сунули искру. В сороковые. Там не микрохирургия. Она ее декомпозирует, но не собирает обратно, как ты помнишь. То есть…
– Ух…
– Да. Там мясо.
Я поморщился. Габриэль усмехнулась.
– Кроме того, никто не говорил, что ядро-тау находится в самом «Палладиуме». Вспомни. Оно делает топливо. А топливо надо преобразовывать и разводить по электросети.
– Топливу нужна электростанция…
– Построенная в конце сороковых на частный капитал, полагаю.
Я бездумно кивнул, пытаясь вспомнить все электростанции в городе. Глупое занятие, конечно, кто вообще интересуется электростанциями? А Габриэль отложила рисование, потянулась, прохрустывая каждым позвонком:
– Хорошо. Ты уломал меня. Вот как это будет.
Старые вещи всегда проигрывают. Ностальгия добавляет флера, но не функции. Старый забор имеет щели. Старый кирпич имеет щербины. Старый энергетический комплекс имеет предсказуемую планировку и не оснащен инфракрасными датчками. Старый охранный пункт имеет решающий изъян: человеческий фактор.
Этот человеческий фактор – на самом деле, неплохой парень. Да, у него свои проблемы, тяжелый развод, батарея протрузий, но он смышленый. Он, например, знает, что с людьми в черном, приезжающим на проверку генераторов, лучше не разговаривать. И про то, почему генераторы не требуют охлаждения, тоже догадывается. Еще он знает, что люди в белом – их трое на комплексе – не спят. Вообще. Этим знанием, он, кстати, гордится. Во-первых, ему за него доплачивают. Во-вторых, им, в рамках полуночных, на грани с фантазией, разговоров можно поделиться с рыжеволосой незнакомкой, которую он как-то развернул, потерявшуюся, от комплекса в сторону главной дороги. А она вернулась. В пятый вот раз.
За полчаса до пересменки на рыжеволосой уже нет верха. Она по-кошачьи мнет его колени: ну что там парни? Выгоняй их. Тогда до новой смены у нас будет час. Человеческий фактор можно понять. У рыжей невозможные ключицы, ну и ниже, конечно… Ну и. Он послушно тянется к рации. Парни, говорит. Парни, мы охраняем камни и турбины, не требующие регулировки, со странными, неинженерными показателями на консолях, и запертую красную дверь в глубине комплекса, за которой кому-то раз в десять лет чудятся вздохи. Идите-ка, парни, домой. Нет, правда. Сегодня праздник.
Парни проходят биометрию, один за другим, и прощаются с пуленепробиваемым окном во всю стену. За тонировкой ни черта не видно. Ни витрину с экранами, ни приборную панель, регулирующую камеры, ни рыжую, разумеется. Зато рыжая видит их всех.
И вот, в стылый, объединяющий чужие тела час – безрассветный, но технически утренний – один из парней проходит мимо минивэна, припаркованного вдоль дороги. Он устал, а потому больше всех задержался, а потому не успевает среагировать ни на резко отъехавшую дверь, ни на существо, набросившееся и уволокшее его внутрь. Он даже не понимает, что это женщина. Или что-то, выглядящее так. Парня вырубают, забирают биометрию. Рыжая украдкой сверяется с часами. К тому моменту, как вереница черных фигур прикладывает пропуск, и консоль за тонированным стеклом извещает об этом и светом, и звуком, человеческий фактор видит только рыжую. Ее ключицы и ниже. А потому нихерово так удивляется, когда его утреннюю, на грани с фантазией, радость прерывают нежданные гости.
Их пятеро. Все девушки. Ну просто герл-пауэр. У трех – автоматы, у четвертой – заплетенные в змеи рубиновые волосы и пухлый чехол для костюмов. Последней заходит брюнетка, худая до костей. Ее взгляд морозно светится, как у снежной королевы. Все, кроме нее, посмеиваются, глядя на человеческий фактор. Даже рыжая, застегивая лифчик. Снежная королева дожидается, когда все оденутся, кидает на пол небольшую сумку.