Юлия Домна – Функция: вы (страница 159)
– Хочешь, я поговорю с ним? – спросила она, следя за Берти.
– Да, – ответил я. – Именно так ты и поступишь.
Ариадна была права. Я мог быть одновременно здесь и снаружи. Точно так же работала память. Благодаря ей мы частенько бывали сразу в нескольких местах. Тогда я подумал о комнате по обе стороны от белой перегородки. Как там тихо и тепло. Как Мару читал, пытаясь успокоиться, а Ариадна лежала под тонкой простыней. Я напрягся, уловил призрачное пиканье аппаратуры, эхо прошлого, сочащееся в настоящее, и вдруг почувствовал, как тоже стал просачиваться наружу. Я заскользил к реальности, как по ледяной горке – плавно и бесконтрольно. А океан сказал.
И коридор сказал.
И даже свет сказал, каждым своим пучком:
– Неплохо. Но нет.
А Стефан сказал кое-что еще.
Социальная функция крика заключается в том, чтобы предупредить сородичей об опасности. Это эволюционное приспособление особенно эффективно в предвербальном периоде, потому как содержит больше информации, чем воспринимает человек из-за приученности к речи. Смысл притупляет слух. Крик жертвы может указать не только на место смерти, пол и возраст, но, в различных комбинациях примитивных сведений, раскрыть численности противника, орудие убийства, иногда даже мотив. На заре цивилизации грамотно истолкованный вопль мог спасти жизнь целому племени.
– Но тебе спасать некого, – продолжает Стефан, – поэтому заткнись. Пожалуйста.
Человеческое тело горит предсказуемо. Но он все равно не ожидал столько шума. Генетическая информация сыплется нагромождением повторов, и это напоминает попытку в казино поставить сразу на все. Люди, без сомнения, сложносочиненные контейнеры, но Стефан не думал, что посмертный объем так серьезно превалирует над прижизненным содержанием. Костя горит уже десять минут. Это утомляет и без животной агонии Фебы метром левее.
Вникая, Стефан смотрит сквозь чернеющую стену. Тени сливаются с копотью. Люди чадят. Он знает, что поспешил, что надо было повозиться. Найти, чем разбить голову, например. Потому что даже с оговоркой на канопус, пламя которого лишь внешне похоже на пламя, информация с закипевшего мозга, скорее всего, затеряется в химических формулах и последовательности белков.
Кто-то зовет его. Стефан чувствует направление мысли, сформированное его именем, и гигантским усилием воли вынуждает себя обернуться. Ариадна сидит на земле. Она напряженно скрючена, как окоченелое животное. Ты ранен, понимает он по ее мутному, умоляющему взгляду. Прошу, Стеф, ты ранен…
– Сильно? – уточняет он.
Ариадна жмурится, роняя голову. Он запускает руку под пальто и на уровне желчного пузыря улавливает пульсацию собственной крови. М-да, что-то такое было. Первый выстрел сделали не они.
Она по-прежнему просит, в основном, кому-то позвонить. Но сквозь шум проступают новые вводные, и Стефан, переключаясь, раскидывается мыслительной сетью поперек основного потока. Первые самородки Костиной личности наносит мгновенно. Стефан долго смотрит на иссхошую от собственных воплей Фебу и, наконец, говорит:
– Хорошо, что это ты отдала Дику нике, чтобы спрятать тело. Потому что это, – он кивает на Костю, – было за Эрнста. За Дику будет сейчас.
Стефан помнит, что мстит, но говорит без злости. Этот груз дожидается распаковки где-то на заднем дворе.
– Вот как, – понимает он. – За искру вам обещали убийство контрфункций. Изобретательный способ побега. Но куда? И зачем?
Феба стонет, сокращается всем телом о землю. Сильное сердце, думает Стефан. Не метафорически – она все-таки горит, причем заживо, в отличие от любви всей ее жизни.
– Убить столько людей, и все ради… Не понимаю. О каком будущем вы постоянно говорили?
Огонь извлекает из Кости много удушливой гари, но и безоглядной любви. К ней. К ним. К их общему будущему.
– Будущее, – видит Стефан.
Он делает к Фебе шаг, но останавливается. Вместе с Костей ждет в коридоре, смотрит анализы, переспрашивает, ничего не понимая в космических сигналах с развернутого экрана узи: это она? это мы?
Стефан уверен, что его подводит восприятие.
– Ты не можешь быть беременна, – медленно говорит он. – Функции стерильны. Дедал размножается иначе.
Феба трясется и плачет, и, кажется, шлет его нахер. Стефан перетаскивает ее к стене и заставляет сесть. Сквозь тающую Костину оптику на него выплывает распухшее лицо мертвой обезьянки. Он вырывает ей клок волос и, выпрямляясь, сжигает. И немного теряется. Он слышал, что организм беременной женщины вопит о своем положении, но не представлял, что настолько гормко.
Он смотрит на Ариадну, аналогичное существо, с точно такими же, но, безусловно, купированными новой формой жизни свойствами и думает: нет. Думает: это другое. Да, вызревание чего-то принципиально нового, но принявшее форму рудиментарного процесса лишь в силу эволюционного недостатка необходимых структур.
– Верно, – понимает Стефан. – Это не ребенок. Это…
И вспоминает – в основном, по щелчку за спиной – что не забрал у Фебы пистолет.
С точки зрения наблюдателя выстрел в голову – мгновенная смерть. Но Стефан успевает о многом подумать. Досаднее всего, что он, вероятно, опять просчитался. Можно знать содержание тысячи книг и сотни разговоров, изменивших мировую историю, но при этом не разбираться в женщинах, которые изображают боль.
Стефан успевает подумать еще и потому, что с его смертью ничего не заканчивается. Конец – когда в живых остается один, а их еще трое. Феба за двоих карабкается по земле, как по отвесной скале. Ариадна этого не видит. Она испугана настолько, что думает, что тоже мертва.
– Я знаю, ты еще тут… – горлом кровоточит Феба, и ползет, будто без ног, и скребет пистолетом по цементу. Скрр, мимо горячего пламени, скрр, грудью и пуговицами… Скрр, скрр…
Она хватает Ариадну за ногу и подтягивается. Наползает сверху, как змея. Как земля.
– Быстрая смерть не для тебя, паскуда… Слышишь? А это?
Феба замахивается и бьет Ариадну рукояткой пистолета. Сначала по лицу, вызывающе светлому. Потом по виску, мокрому от чужого жара. По лбу. И скуле. Методично, будто заколачивая гвозди. Иногда Феба устает и, припадая лбом к Ариадниной груди, выкашливает гарь и внутренности. Потом снова возвращается к лицу, больше не светлому, виску, не только мокрому. Удары становятся глуше, приклад вязнет. Феба бросает пистолет в сторону и продолжает руками, проскребываясь внутрь.
– Ты здесь… Я знаю… Ты все еще здесь…
Она права. Он тут. Но ей до него добраться. Прямо сейчас он ближе к Косте, чем к ней.
– Пистолет… – шелестит Ариадна где-то между ними.
– Не надо, – говорит Стефан. – Не просыпайся.
Феба воет, блюет, отплевывается кровью, швыряет, кашляет, бьет. Потом сползает, совершенно безумная, обтирает лицо об землю, как волк.
– Но пистолет… Рядом… Она же уйдет…
Феба карабкается к Косте, вся скользкая от крови и слез. И хотя Стефан мертв, а мертвые не видят, и он тоже, по правде, не видит ничего, кроме темноты, он знает, что будет дальше.
– Все под контролем, Ариадна. Спи.
Феба тянется сквозь жар, и удушье, сквозь череду ошибок, совершенных одна за другой. И, в последнем вопле исторгая из себя остатки человеческого, она обнимает огонь.
Глава 22
Тесей
Уткнувшись в капюшон куртки, на которой лежал, я кашлял так долго, что почти докашлялся до крови.
– Охренеть, охренеть, – лепетал надо мной кто-то. – Ты задыхаешься? Или что?!
Я приподнялся, увидел кафель ванной. Он был повсюду. Такой стерильно белый, что меня почти стошнило. Господи, застонал, и, кажется, даже не мысленно. Как я ненавижу белый.
– Мы думали, ты уже не проснешься, – пожаловалась девушка передо мной.
– Я тоже так думал, – откашливаясь, выдавил я. – Почему мы в ванной?
– Куница сказала держаться за межкомнатными. Здесь они нас не достанут.
– Они. – Я увидел унитаз, с трудом подавил рвотный спазм. – Ну да. Они. Конечно. Твою мать.
Я ужасно хотел пить и кашлять, и, наверное, плакать. Запах гари не ослабевал. Он по-прежнему был таким ярким и тошнотворным, что я подумал: я сошел с ума, и это никогда не пройдет.
Из-за спины девушки на меня таращились. Человек десять, не меньше. Я лежал отдельно, в углу, а остальные сидели вместе, бок о бок, как в бомбоубежище. По кругу ходили банки энергетика. Я узнал только девушку рядом, по глазам того же цвета, что и пижама игуаны (которой на ней больше не было). Роль моей сиделки ей, вероятно, досталась за столь же поверхностное знакомство.
– Где она? – Я бездумно натянул куртку, кое-как поднялся. – Куница. И остальные.
– О, нет-нет, – девушка вскочила. – Нам нельзя выходить.
– Ага. Так где?
– В гостиных, наверное. Но погоди, – Она нервно засмеялась. – Там правда
Она осеклась, заметив мой взгляд. Я молча отвернулся и протиснулся по стеночке к двери.
Снаружи стояла гнетущая тишина. В окнах густел кипенно-белый день, сквозь который не просматривалась даже этажность дома напротив. Я пошарился по пустым комнатам, смутно узнавая первый этаж. Наконец нашел знакомые ориентиры, ускорил шаг. Оказавшись в прихожей, я влетел наугад в нужную гостиную и с порога, не разбираясь, воскликнул:
– Это Стефан!
Ольга с Куницей сидели на диване. Мару стоял за креслом, Виктор и Тамара – у окон, каждый у своего. Они были в полном составе, и все – как из камня. И все невидяще посмотрели на меня.