Юлия Домна – Функция: вы (страница 149)
– Окей, – откликнулся я. – Ты главная.
Вползая в смутно знакомую дверь, я не стал разбираться дальше. Главное, что там была кровать, темный прогал ванной и никого постороннего – программа-минимум для тех, кому вставать через четыре часа. Упав на подушки, я укрылся шубой и закрыл глаза.
И открыл их очень, очень быстро, чувствуя, как сердце колотилось о матрас.
В горле стоял ком. Я подумал, что меня тошнит и дернулся в ванную. Там закашлялся, согнувшись над раковиной. Но спазм остался внутри. Я судорожно, мелко задышал. Это было похоже на панику. На приступ астмы, которой у меня никогда не было. Голова плыла, щеки горели. Я коснулся их. И, застыв, посмотрел в зеркало.
– О нет… Нет, нет, нет…
Я захлопнул дверь. Дернул щеколду. До упора выкрутил вентили, сначала у раковины, потом над ванной, и вода оглушительно загрохотала о керамику. Сдернув с крючка полотенце, я забил им щель между дверью и порогом. Сел. Отполз под раковину. Вытер щеки.
Стены гудели. Напор разносил водопровод. Я слушал воду, слушал трубы и кафель, и думал, что все в порядке. Я в порядке. Мир в порядке. Ком в горле туго распустился, превращаясь в звук. Я зажал его ладонью. Потому что был в порядке. Ладонь накрыла ладонь. С остальными тоже все было окей. Просто людям не нужны причины, чтобы бросать других людей. Им нужны причины этого не делать. И поскольку в целом мире ни у кого не нашлось такой причины для меня – хотя я был в порядке,
Глава 21
Люди убивают людей
Она знает, что должна сломать ключ. Но это требует усилий, а тело и без них оставляет грязь. Если бы ее преследовали, она была бы мертва еще до выхода из леса. Окончательно мертва, имеет в виду она.
Линия руки не в норме, это вообще больше не линия. Но кости волнуют ее в последнюю очередь. Разорванные сосуды – куда существеннее. Она следит по полу, как сбитый олень.
Она находит ванную и включает свет. Замечая зеркало, опускает голову. Ее ведет, она припадает к косяку и несколько раз наступает стопой на пол, проверяя площадь соприкосновения. Из легковушки, с которой она только научилась справляться, тело превратилось в падающий самолет. Она внимательно следит за сводом стопы, выискивая устойчивый угол. Сейчас он все равно что горящий кусок фюзеляжа за окном – говорит о многом.
У раковины она рвет остатки рукава, сует локоть под холодную воду. Считает секунды, множит на потери, вспоминает показатели последних анализов. Она выдерживает оптимальное время и добавляет лишних десять секунд. Затем вправляет кость о край раковины и выключает кран. Красно-бурую пену гулко засасывает в водопровод.
Она подходит к банной стойке, осматривает сложенные полотенца и халат. Скидывает последний, вытягивает из шлевок пояс, затягивает руку выше перелома. Расправляет полотенца, заматывает локоть. Длинного хвоста пояса хватает на узел поверх.
Самолет снова ведет. Она припадает к стойке и ждет. И тянется к последнему полотенцу, чтобы обтереть висок. Она все-таки успела заметить его в зеркале.
Выключив свет, она возвращается в полумрак гостиной. По стенам льют тени с подсвеченных окон. Она знает, что должна сломать ключ, а потом выбраться из заднего окна, оставив дом, как приманку. В движении прятаться лучше всего.
Она поворачивается к двери и замирает.
– Что ты здесь делаешь?
Полумрак гостиной удивленно молчит. Она делает к нему шаг и повторяет. По-настоящему повторяет, без всяких дежа антандю:
– Я просила оставить меня в покое, Михаэль.
В фонящей дождем полутьме Ариадна пересекла комнату:
– Как ты сюда попал?
Я рассеянно огляделся:
– Мы… кажется, мы приехали за тобой…
Она прошла мимо дивана, на котором мы сидели (сидели же?) и столика, куда Куница складывала грязные полотенца (складывала? или еще нет?)
– Мы давно уехали. Ты спишь.
Я непонимающе посмотрел в окно. Дождь размывал все, кроме света фонарей, отчего-то палящих ярко, резко, как прожекторы.
– Нет, я… Во сне я ничего не чувствую. А сейчас чувствую. Здесь очень холодно.
Ариадна приблизилась – ко мне, к окну, – и на лице ее я различил искажения, которые без заминки назвал бы тревогой, окажись передо мной кто-то другой. Но она сделала еще шаг, уходя из-под прицельного света, и полумрак скрал все, кроме голоса:
– Тебе нельзя здесь находиться. Проснись.
– Я не умею просыпаться по желанию…
– Осознайся. Ты часть Дедала, ты всегда одновременно внутри и снаружи. Сон – лишь одна из лазеек.
Я не понимал, что́ она говорит. Что́ я помню, а чего не происходило, и никогда уже не произойдет по причинам, которые я тоже не помнил. Просто знал, что мы больше не могли так стоять.
Над нами скрипнул потолок. Неприятно посыпалась пыль сквозь щели в половицах второго этажа.
– Здесь есть кто-то еще? – поднял голову я.
Ариадна схватила меня за руку:
– Она не должна тебя увидеть.
Я споткнулся, когда Ариадна потянула меня обратно к ванной, минуя диван без нас, столик без полотенец.
– Кто там? – не сдавался я. – Кто не должен меня увидеть?
Скрип сместился, поменял тональность. Пыль превратилась в древесные щепки. Они кружились в льющихся по стенам тенях и пахли хвоей. Все пахло ею. Хвоей и кровью.
– Обещай, что не выйдешь. – Ариадна втолкнула меня в ванную. – Что бы ни случилось, не выходи ко мне. А когда все закончится, найди способ прийти в себя. Ты сразу все вспомнишь.
– Погоди! – Я вцепился в косяк. – Позволь мне помочь тебе!
– Для этого мы слишком поздно познакомились.
Дверь ударила меня по пальцам. Я отскочил, пережидая боль, за ней тьму, но та редко отступала вместе с болью. Прижавшись к закрытой двери, я нашарил ладонью поток воздуха, струящийся из зазора в косяке. Остаточный след Ариадниных пальцев холодил учащенный пульс.
Со второго этажа кто-то спускался. Прильнув к щели, я различил на слух размеренную поступь по лестнице, постанывание ели под тяжелым шагом, но легкой стопой. Когда лестница стихла, Ариадна сказала:
– Привет.
А потом холодно добавила:
– Только быстро.
Я вцепился в ручку. Дом содрогнулся от выстрела. Но за ним ничего не последовало: ни вскрика, ни удара тела об пол. Все застыло в густом, как смола, безмолвии, янтарном звоне порохового эха.
Я выждал, как обещал. Приоткрыл дверь. Комната оказалась пуста. Я раскрыл дверь шире, выглянул за порог. Гостиная выглядела так, будто мне померещились выстрел и Ариадна, весь наш разговор. Я настороженно прошелся, обогнул диван и увидел свежую стопку полотенец на кофейном столике. Рядом лежал махровый пояс – белый, чистый, как облако; тот самый, которым Ариадна зафиксировала перелом пару минут (часов? дней?) назад. Я метнулся обратно в ванную. Включил свет. Осмотрел кафель, раковину. Здесь тоже все оказалось чистым и убранным, ни следа крови. Только хвоя.
– Мару, – медленно вымолвил я. – Я обещал ему, что не буду ничего делать сам. Что подожду до утра.
– О… – раздалось за спиной. – Ты подождал.
Я поднял взгляд и в зеркале увидел дуло артемиса у своего виска. Но не только его. Я медленно обернулся.
– С добрым утром, – сказала Ариадна.
Артемис выстрелил. Тут я немного и вспомнил.
Мару будил меня трижды. Так он сказал. Потом, кажется, добавил: если б не откат, это был бы менингит. Вероятно, он имел в виду плотный морозный туман, пришедший вслед за штормом предзимними значениями термометра, из-за которых у меня не высохла голова, а разводы воды на подушке смерзлись в корку.
– Я имею в виду настежь открытое окно.
Он укутал меня в свою куртку и отвел наверх, где за разобранным от записей столом Виктор с Тамарой, попивая чай, разговаривали по громкой связи с Фицем. Тот говорил что-то вроде: никто не знает, где Русалка сейчас. А они спрашивали: думаете, у нее эпизод? Или: может, она ушла с Хольдом? Не помню, кто чьим голосом.
Зато помню перегородку. На белый пластик было больно смотреть. Он аккумулировал весь окружающий свет и испускал его режущими глаз волнами.
Потом пришла Куница, за ней Ольга. Уже без Фица они обсудили, что будут делать, если да, а если нет. Все сводилось к тому, что́ я узнаю. Если узнаю. Кто нам окажется полезнее – Минотавр или Дедал. В тот момент я почти не слушал. Мне было плевать на их ожидания, взгляды и интонации. Я просто хотел, чтобы все закончилось. Я не был осторожен со своими желаниями.
Засыпая под ударной дозой медикаментов, которые должны были удерживать меня в быстрой фазе сна, я слушал Мару, а думал о Хольде. Мару просил меня быть благоразумным, не уходить далеко, помнить «когда в системе ты что-то воспринимаешь, что-то может воспринять тебя в ответ» – стандартный пакет напутствий. Хольд тоже не изменял себе. Суки, говорил он, мрази-мрази, метался вдоль перегородки в воспоминании трехлетней давности.
– Как вспомню эти любвеобильные рожи, сразу хочется обоссать их гребаный прах и спустить в унитаз.
– Ты уже сделал это, – отвечал тогда Мару.
– Я погорячился! Нужно было делать это по ложкам!
Хольд вменял Фебе с Константином в вину страшные вещи, и я, засыпая, пытался вспомнить их все. Не думаю, что они совершили хотя бы половину. Хольд не подозревал их, как никто не подозревал (кроме, кроме). Но его единственного это не оправдывало.
Тогда, три года назад, никто с ходу не понял, что в принципе что-то случилось. В новостях мелькнула жесткая посадка международного рейса из-за смерти пилота и командира экипажа. Им оказалась не только известная активистка гражданской авиации – что-то там про клубы, ранги и общественные премии – но и контрфункция Константина. Из шестерых они погибли первыми.