Юлия Домна – Функция: вы (страница 143)
– Мне жалко ее… – процедил я. – Мне просто жалко ее… Это не такое уж и светлое чувство…
Влад молча облокотился на перила рядом. Я снова попытался разозлиться на него, но не смог. У меня не осталось сил, они все ушли на то, чтобы игнорировать пустоту по форме ее имени. Так солдат не замечает дыру в животе, пока дымятся окопы и грохочут орудия, наделяя смыслом крошечный винтик глобальной мясорубки. Но вот, все закончилось. Бой стих, и смерть сказала: стоп. Она всегда брала свое. У нее не было принципов.
– И что мне теперь делать? – беспомощно спросил я.
Влад лениво растекся по перилам.
– Начнем с лучших практик человечества.
И мы напились. Впятером, включая огромного мужика с расписной татуировкой солнца на темечке, которому Мама закончила набивать я-не-хотел-знать-где луну. Она была единственной, кто пил стоя (хотя за ширмой оказался приличный обеденный стол) и, поглаживая мужика по всполохам нататуированного света, ласково звала его Подсолнушком. Подсолнушек отвечал ей с не меньшей, зычно-медвежьей нежностью: Маммушка. Он был видным обладателем атаманских усов и коллекторского агентства на юге города. Когда ему позвонили, и Подсолнушек продемонстрировал рабочий бас, на столе завибрировали баночки неприбранных красок и стеклянные блюдца со шпротами.
Мама разливала портвейн по одинаковым картонным стаканчикам, но для Подсолнушка это был наперсток. Его стаканчик пустел с трех глотков, а, значит, каждые десять минут требовался новый тост. В одном из них мы узнали, как Подсолнушек расстался с последней женой. Она пырнула его ножом, пока он спал, но лезвие увязло в натренированной мышце и сломалось, отчего Подсолнушек проснулся и подумал, что очевиднее знака уже не будет. Мораль истории заключалась в том, что женщинам, презирающим совместные походы к психотерапевту, есть что скрывать. Влад с восторгом покивал, уточнил адрес его бывшей, и мы выпили за то, чтобы брак между любящими никогда не становился заводским.
Я редко пил. С Хольдом не успел дорасти, с Мару пытался быть хорошим, с Ариадной все понятно, а одному не приходило в голову. Но случались праздники, и даже какие-то мелкие поводы, и особые периоды у Мару, когда он сутками не выпускал из рук смартфон, отлучался на выходные, возвращаясь с вином, едой на вынос и мечтательностью, в которой не заметил бы и труп посреди комнаты. Поэтому, когда мысли притупились, и меня накрыло первой волной тепла, чужие истории вдруг стали такими захватывающими, что я подумал… Хм, что же я подумал… В общем, точно не пожалел.
К третьей бутылке случился экшн. В позе культуриста Подсолнушек клялся, что сможет откупорить портвейн при помощи полотенца, стены и сапога, и обещал сбрить усы, если прольется хоть капля. Мама хихикала, но отговаривала. Влад подначивал, разыскивая в инструментах бритву. Мия вздыхала, по-монашески пощипывая хлебный мякиш. Это была одна из лучших сцен вечера, но омрачало ее то, что я хотел в туалет еще бутылку назад.
Уборная оказалась на втором этаже. Бутылку они грохнули еще до того, как я поднялся. Музыка заглушила всю палитру Подсолнушковых чувств, но общий посыл был очевиден.
Госпожа М. сидела там же, где мы ее оставили. Я напрочь забыл о ней внизу, да и, поднявшись, не сразу заметил. Пустая, вросшая в интерьер, как манекен, она казалась частью большого кукольного домика. Вот и все, подумал я, что осталось от существа, наводившего ужас на саму госпожу-старшего-председателя. Миф и немного костей. Как от любого хищника своей эпохи.
На выходе из туалета меня поджидал Влад. Он, конечно, сделал вид, что горячо заинтересовался радужными шмотками, висящими на рельсе у стены – и даже выудил оттуда розовую шкуру с длинным, в палец, ворсом.
– Как тебе? – спросил он, набросив на плечи.
– Похоже на шубу.
– Это и есть шуба.
– Значит, на ковер.
Влад запустил пальцы в воротник, прогладил подшерсток:
– Они собираются петь. После второго медляка Мия начнет плакать, а от этого даже я в ступоре несколько дней. Пора валить.
Я не возражал. Лучшие практики человечества на то и лучшие. Опершись на стену, я рассеянно наблюдал за миграциями розового руна от зеркала к зеркалу и тем, как Влад, крутясь, бормотал что-то вроде: «бздят, черный идет не ко всему».
– Можно вопрос?
– Валяй.
– У тебя же есть второй глаз?
Он недоуменно на меня покосился, будто я спросил про хвост. Но я сверился с быстро тающей памятью. Хвостов не было.
– Просто… Его не может не быть. Ты же энтроп. Вы делаете себя, какими хотите. Невозможно, чтобы ты принимал такие разные формы и не мог отрастить какой-то там глаз.
Энтроп последний раз посмотрел в зеркало и развернулся:
– Обычно я не отвечаю на такие вопросы без завтрака в постель, но… Да. У меня есть второй глаз. Просто он не мой. Иногда это мешает.
– А чей?
– А ты умеешь готовить голландез?
Я не умел. На том и порешили.
В такси я начал стремительно трезветь, но Влад подсунул мне термос с гелевыми блестками в стенках, и меня снова унесло. В основном, из-за блесток. Я крутил термос, а они переползали туда-сюда колонией инопланетных звездочек, и даже осколок бутылки, мигрирующий где-то внутри, не вызывал у меня опасений.
Поэтому, когда мы приехали, я сделал последний глоток и сказал:
– Не пойду.
– Почему? – удивился Влад. – Это не стриптиз-клуб под прикрытием. Хороший паб.
– В стриптиз пошел бы, – упрямо солгал я. – А сюда не пойду.
Влад посмотрел на вывеску «Улисса», потом на меня, снова на вывеску. От шквального ветра его розовый загривок стоял дыбом.
– Там Берти. Господи, я ненавижу Берти. Он постоянно клеит Ариадну, но дело даже не в этом. Он якшается с такими, как ты. И зачем? Чего ему по жизни не хватает?
– Берти? – задумался энтроп. – Берти… Берти… – Он пристально всмотрелся в меня и захохотал. – Ах
Я решил, что последний глоток был все же предпоследним. Сделал еще один.
– Так он, что… Вы что…
– А вы? – Влад хохотнул.
– Мы… – Я огляделся. – Мы живем через четыре дома.
– В пятницу удобно получилось, да.
Офигев, я развел руками:
– Это портвейн, а не водка. Я отлично помню, что все началось с тебя, и в этом нет ничего смешного.
– Извини. – Он даже не притушил смешок. – А Берти в курсе, что ты его так зовешь?
– Мы друг другу не представлялись.
Я мрачно открутил крышку, заглянул в термос, вытряхнул осколок на асфальт:
– И? Ради чего?
– Оооо… – пропел Влад. – Пусть сам расскажет.
Не существовало ни единой вероятности, где мне хотелось бы послушать объяснения Берти. Я убеждал себя в этом целых пять секунд. Но алкоголь закончился, а длинная, взращивающая сомнения ночь еще не началась, и я знал, по Хольду, в основном (но и каким-то общечеловеческим знанием): идешь сквозь ад – не останавливайся.
– Да похрен, – фыркнул я и первым вошел внутрь.
Это был все тот же паб, все те же экраны, но я не чувствовал, что вернулся в место, которое любил. Под плохо скрытые улыбочки официантов мы направились прямиком к барной стойке. Свободных мест вокруг оказалось намного больше обычного. До закрытия (из-за шторма, как сообщили на входе) оставалось два часа.
Мы сели по центру бара. В зеркальном панно напротив я видел, как на нас пялятся.
– Эта шуба пугает людей. Ты как будто убил единорога.
– Не знал, что у единорогов длинная шерсть, – Влад подозвал жестом девушку-бармена.
Та подошла, с трудом скрывая мандраж. На груди большими буквами значилось: стажер. Вероятно, ее поставили, чтобы не переплачивать в непогоду, а, раз так, вдруг понял я, у Берти могло и не быть смены сегодня. Звезда космической величины, как-никак. Такие проявлялись в небосводе только в ясные дни.
Но Влад так не думал:
– Набери солнцеликого и передай, что, если он прямо сейчас не вернется и не уважит нас своим личным присутствием, я позвоню его отцу. Можешь зачитать последние четыре цифры вот этого номера, если боишься, что тебе не хватит убедительности.
Влад подтолкнул к девушке априкот, но та не заметила, впав в ступор. Энтроп выразительно кивнул на горящий экран. Девушка опустила голову, пытаясь проморгаться.
– Запомнила? А теперь дуй звонить, пока он не сильно промок, удирая.
Она дернулась взглядом куда-то за нас. В отражении я увидел двух отдаленно знакомых официантов. В отличие от девушки, они работали с Берти давно и обожали его, как явление.
– Пожалуйста, – попросил я, – сделай так, как просит этот убийца единорогов, и никогда не узнаешь, сколько единорожат он оставил сиротами.
Девушка мельком посмотрела на меня. Затем, по классике, вернулась взглядом и задержала его на подольше. Милая, вдруг подумал я, тоже уставившись на нее. Наверное, как-то так и думали друг о друге нормальные люди.
– Шестнадцать, – оповестил Влад.
– С учетом шапки?