Юлия Домна – Функция: вы (страница 118)
– Там, где не работает холодный расчет, на помощь приходит жаркая искренность. Слукавлю, если скажу, что не чувствую, какое впечатление она произвела.
Я перевел взгляд на близнецов. Слезы размыли их лица, не пожалев ни черточки, но именно сейчас, впервые за вечер, эти честно некрасивые, распозолоченные люди показались мне небезнадежными. Они по-прежнему смотрели его именем. Но теперь – куда надо.
Я повернулся к Виктору и сказал:
– Мне надо подышать. Пожалуйста.
– Ты никуда не пойдешь, – молвила фея.
Мне в жизни не хотелось никого так послать, как ее.
– По правде, – добавила Русалка, – ты – единственный, кто точно не выйдет из этой комнаты еще пару часов.
Виктор устало выдохнул:
– Это еще к чему?
– Надоело игнорировать подарки системы, – прошипела она, сбросив всю манерность и ласковость.
У меня не было сил на новый раунд, поэтому я отвернулся и упрямо пошел к выходу.
– Твоя контрфункция здесь, – догнало меня.
Я даже не споткнулся. Ага, щас.
– Хольд, конечно, видное трепло, – процедил я, не оборачиваясь, – но он даже нам не рассказывает про контрфункции друг друга. Вы знать не знаете, о ком говорите.
И тогда Русалка бросила:
– Криста.
И повторила, неприятно растягивая гласные:
– Криста, как-то ее там по батюшке, Верлибр.
Я остановился и подумал… Громко так, с чувством подумал: чтоб в системе все закоротило на хрен и обвалилось мешаниной слов. Еще я подумал: Романовна. Романовна, твою мать, она.
– О контрфункциях он правда ни-ни, – почуяв, как растрескалось, полила Русалка. – Зато нередко упоминал тебя. А когда двое людей, не зная друг друга, описывают очень похожего человека, я предпочитаю не усложнять и думаю, что у них есть общий знакомый. В конце концов, гетерохромия встречается не так часто, как Хольду кажется, – с его-то выборкой.
Я обернулся и посмотрел в ее черно-белые глаза. Она посмотрела в мои – в каждый по отдельности.
– Тронуть контрфункцию – значит пойти против Дедала, – сообщил Виктор с усталостью человека, застрявшего во временно́й петле. – Системы. Да всего разом. Вам не выкрутиться, если кто-то причинит ей вред.
– Зачем так сразу? – сгримасничала Русалка. – Я сказала это, чтобы все знали: у присутствия мальчика здесь другая оптимизирующая функция. Вы думали, что пришли вместе, ради Хольда, но система привела его отдельно – ради нее. Мальчика стоит отпустить. Девочку стоит утешить. Только теперь, когда в воздухе повеяло, как бы это сказать, сомнением, с такими сахарными нотками надежды, что аж на зубах скрипит, я хочу, чтобы мальчик и все понадеявшиеся знали: девочка уедет домой без судьбоносных встреч.
Я поймал взгляд Виктора. Он был готов сказать: всего одна встреча. Сказать: будет много других. От меня требовалось только кивнуть, чтобы зайти на новый круг этого безумия.
– Но если есть шанс спасти Хольда… – Элиза приподнялась и потянулась к Русалке через спинку дивана.
– Малышики мои, – вновь потеплела та. – Мы не в том положении, чтобы верить в счастливые финалы. Мальчику очень хочется, но поверьте мне, знающей архонтов не один век, – шанса нет. Хольд израсходовал запасные жизни. Потому он и сказал уберечь вас, чего бы это ни стоило – даже если мои методы вас немного расстроят.
– То есть, – процедил я, – она не отпустит вас. Вообще.
– И тебя, – Русалка метнула в меня предупредительный взгляд, – если продолжишь быть таким убедительным.
До близнецов доходило так себе. За ее сытой благосклонностью они не различали смысла слов.
– Где Криста? – спросил я.
Русалка молча кивнула за витрину.
– Где именно?
– Подойди.
Я с трудом разжал зубы. Еще сложнее дался шаг. Я чувствовал, что, подчиняясь, проигрываю, но, если Криста правда была здесь, в целиком и насквозь моем мире, значит ей нужна была эта встреча. Значит, я мог ей помочь. Или хотя бы увести из этого проклятого гнезда, где гарпии с балок обгладывали людей, как кости.
Я подошел к Русалке и поглядел за стекло. В синем дыму колыхались воздетые к потолку руки. Фея склонилась ко мне. Отражений у нас не было.
– Ее зарекомендовал один мой близкий друг. Несколько лет назад он попросил присмотреть за ней, покидать мелкие подработки, пока она не возьмет себя в руки. Но сдвигов по-прежнему нет. Ее это очень изматывает. Знаешь, как мы называем твою Кристу между собой? Скатерть-самобранка горя. Как ни появится, всегда полна доверху.
– Мне неинтересно ваше мнение, – огрызнулся я.
– Очень зря, – прошипела Русалка. – Я все-таки муза.
Я пялился в толпу, пока ее огромное пылающее тело кренилось надо мной, как тысячелетнее дерево.
– Ее талант разлагается под бетонными завалами бытовухи. Из-за тебя она барахтается, веря, что однажды все выправится. Но это трусливые полумеры. Ей суждено быть трагическим персонажем. Дай ей утонуть.
Я отдернулся. Хотелось что-нибудь разбить. Русалка усмехнулась и взглянула на танцпол.
– Однажды, когда она заплачет, все заплачет. Всё будет страдать вместе с ней. Только так возможен катарсис – исход великих вещей. Чтобы развить эту силу, она должна перестать надеяться на лучшее и обратиться к худшему. Отречься от нормы, отринуть меру, даже если это значит уподобиться тому, на кого меньше всего она хочет быть похожей. Благочестие – удел бездарных. Кто входит в историю, входит во тьму.
Я вскинул голову и прошипел:
– Где она, блин?
Русалка хмыкнула:
– Так мы договорились?
Я знал, что не могу решать в одиночку, ведь речь шла не только обо мне. Но именно потому, что
– Предположим. Я соглашусь, а дальше что?
– Какая разница? Ты здесь не ради нас. Даже не ради Хольда. Достаточно условиться, что выход отсюда заколдован, и уйдешь либо ты, либо они.
Фея потянулась ко мне, и я отшатнулся, попятившись на пару шагов. Лишь бы не вцепиться зубами в ее сияющую бронзой ладонь. Меня трясло, но не от страха или холода. Белесые вспышки гнева выжигали полутона.
А затем время встало. Все – встало. Застыли звуки и свет, и у Русалки, замершей на середине жеста, исчезло мерцание из глаз.
– У нас шесть минут, – сказал Виктор. – Вас с непривычки выкинет где-то через полторы.
– Как?.. – Это был Фиц. – Что происходит?..
– Время субъективно. Мой атрибут дает нам шанс этим воспользоваться. Сосредоточьтесь. Я задам вам несколько вопросов.
Я повернулся к ним, но не повернулся. Они говорили, но не говорили. Это было как перед смертью, когда вся жизнь умещается в пару мгновений, потому что пара мгновений длится как жизнь.
– Миш, – подумал я голосом Тамары. – Пожалуйста, успокойся.
– У нее моя контрфункция в заложниках! – вспыхнул я.
– Мы не знали! – Элиза возникла передо мной белым лицом, хотя я мог видеть лишь черный затылок. – Клянусь!
– Да сколько можно?! – рявкнул я словом, а затем много чем другим, неоформленным, недорожденным.
Виктор притянул нас к себе, как иголки на магнит, и спросил:
– Что конкретно искал Хольд? Ради чего все это было?
Пространство завибрировало от тревожных размышлений.
– Доказательства, – подумали близнецы одним голосом. – Он узнал, что раньше, до Эс-Эйта, синтропы контролировали рождаемость пассионариев. А тех, кто родился, но особо досаждал, изымали из системы.
– «Изымали»? Что это значит?
– Как Дедал. Может, это и был Дедал, Хольд точно не знает. Но если нас он делает своими функциями, то тех пассионариев бросали так, несуществующими. И тогда, что бы они ни говорили, их никто не слышал. Они не могли ничего изменить, ни на кого повлиять. Их слова не доходили до людей, даже если они кричали целыми днями на площади. Хольд говорит, их были тысячи, но ни от кого не осталось следов.