Юлия Бекичева – Автобиография. Вместе с Нуреевым (страница 26)
Я вернулся в Париж и забыл об этой мимолетной встрече, как вдруг несколько месяцев спустя узнал из газет, что известный молодой танцовщик Ленинградского балета, дававшего спектакли в Театре Елисейских полей[68], попросил политического убежища у французских властей; это произошло в аэропорту Бурже, когда артисты Кировского балета возвращались домой, «на зимние квартиры»[69]. Стремясь ограничить свободу советских граждан, КГБ организовал заслон из своих русских сотрудников в штатском (при участии французских мобильных полицейских, которые никак не могли понять, в чем их задача), умело расставленных по всему залу отлетов и готовых задержать любого потенциального беглеца.
И этим дерзким беглецом оказался не кто иной, как мой юный друг, приходивший ко мне в гримерку в Вене, чтобы расхвалить наш балет. Да, на газетных снимках, иллюстрирующих это событие, я увидел знакомое скуластое лицо, смеющееся и счастливое: Нурееву наконец-то удалось сделать первый шаг по своей дороге к славе, куда его влекла только страсть к движению, к танцу, – она позволила ему выразить себя и указала, таким образом, путь, который ему предстояло пройти.
Избавившись от коммунистического гнета, Нуреев уехал в Лондон на постоянную работу по приглашению Марго Фонтейн: великая балерина, уставшая от своей монотонной театральной жизни, решила испробовать это неожиданное бодрящее средство – юного варвара, который одним фактом своего присутствия уже создавал сенсацию, чьи отсветы падали и на его партнерш; рядом с ним самые неказистые преображались в красавиц, а толстые худели, измученные сумасшедшей нагрузкой, навязанной этим одержимым. Легко представить, что в глазах Марго Нуреев был той самой жемчужиной, которой недоставало в ее короне, и она твердо решила ее заполучить.
Очень скоро феномен под названием «Нуреев» стал вездесущим: гастроли по всему миру, восторженные отзывы о его подвигах в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, словом, повсюду, куда ни глянь, был Нуреев.
Я же продолжал существовать в других местах, на других сценах, деля свою жизнь между танцем и любовью к семье; иногда я думал о Марго, о ее новых успехах, которые часто связывались со слухами о скандальных выходках Нуреева (его рука в ширинке канадского полицейского, его пощечина артистке кордебалета и т. д.) – какая реклама! Этот молодой атлет был истинным кумиром масс-медиа, и его хореографические достижения, в сочетании с неудержимой жизненной силой, мгновенно превратили танцовщика в суперзвезду, такую же всепобеждающую, обожаемую и противоречивую, как Рудольф Валентино[70], которого он позже сыграет в кино.
Рудольф Нуреев… Теперь это имя было у всех на устах. Такого не случалось со времен Фрэнка Синатры, Элвиса Пресли и нескольких других суперзвезд. Повсюду восторженные фанаты истерически кричали, визжали, плакали от счастья при виде своего обожаемого кумира, хотя на сей раз, это чудо свершил не киноэкран и не шоу-бизнес, – оно возникло из хрупкого и вечного искусства танца, которое благодаря этому выдающемуся феномену повергало в экстаз всех без исключения – и в столицах, и в самом дальнем захолустье. Но как же все это было далеко от моих финансовых проблем, от непрерывных поисков средств, которые позволили бы мне создать новые балеты и добиться успеха моей труппы!
Рудольф не отличался красотой в общепринятом смысле этого слова – среднего роста, гибкий, мощный, крепкие бедра, мускулистые, но коротковатые ноги, плоская, как у мальчика-переростка, грудная клетка, сильные руки, чувственный рот с ложбинкой на верхней губе, нагловатая ухмылка шпаны, карие глаза с золотистыми искорками, слегка вогнутый нос и шевелюра изменчивого цвета, как песок на солнце. В общем, ничего необычного, но стоило ему кем-то заинтересоваться, как он завоевывал этого человека с первого взгляда – вопрошающего и словно говорившего: «Вы мне нравитесь, надеюсь, мы поладим?», и тут же начиналась сцена обольщения; в такие минуты он бывал совершенно неотразим. Под воздействием обаяния – какого-то особого обаяния, вы становились воском в его руках, это был истинный гипноз: он мог делать с вами что угодно, но именно в тот момент, когда вы уже готовились сдаться ему на милость, он бесцеремонно отворачивался и шел искать себе другую добычу.
Для нападения и отпора словарь Рудольфа был неизменным: либо русское слово «
Пара Фонтейн-Нуреев[71], впервые станцевавшая «Жизель» на сцене старой Метрополитен-опера на Бродвее, поистине незабываема. Их версию этого знаменитого классического балета XIX века прославило то, что они исполняли его как современную постановку: вместо застывшей хореографии, не менявшейся с незапамятных времен, они предложили свою собственную трактовку, проникнутую глубоким чувством и страстью, окрашенную скорбью и совершенно вневременную. В том, как они смотрели друг на друга, как бережно касались друг друга, видно было, что их третьим партнером стала любовь, точно Святой Дух, витавший меж ними.
И вот случилось непредвиденное: меня срочно доставили в американский госпиталь, где сразу же прооперировали по поводу кишечной непроходимости; я уж было совсем распрощался с жизнью. Несколько дней спустя включаю телевизор, чтобы посмотреть «Новости», и слышу, как «говорящая голова» объявляет о моей неминуемой смерти. К счастью, мне все же удалось выплыть к благословенному берегу выздоровления. В одно прекрасное утро раздался стук в дверь моей палаты, и – кто бы вы думали, стоял на пороге с цветами в руках? – Марго! Она пришла, по ее словам, навестить меня и заодно попросить поставить для нее новый балет в Ковент-Гарден.
Не знаю, что ею руководило, – может быть, она просто хотела подбодрить меня и поэтому предложила то, что я люблю больше всего на свете – создание нового спектакля, да еще для нее и для ее Нуреева. Мне очень хотелось сразу ответить согласием, но я был так слаб, что ничего не мог обещать. Тут пришла моя жена и все взяла в свои руки, сказав мне: «Я это улажу»; вот тогда я спокойно заснул.
После долгого периода выздоровления настал день, когда я, оказавшись перед балетным станком и зеркалом в качестве свидетеля, снова взялся за работу в ожидании наития, которое позволило бы мне сочинить новый балет для моей прославленной английской подруги.
Либретто я написал совместно с Жаном Ко; Мариус Констан работал над музыкой[72]. И вот начал рождаться балет «Потерянный рай» по сюжету Мильтона[73]. Я был еще очень слаб и все же поехал в Лондон, на встречу со «священным чудовищем»[74] – Нуреевым, которому посчастливилось найти опору в королеве английского балета; моя супруга Зизи[75], которой мне так не хватало в этом путешествии, осталась в Париже, где она играла в спектакле «Дама от “Максима”» и занималась нашей любимой маленькой дочкой.
Итак, я прибыл в Лондон и поселился в роскошной съемной квартире, окнами в Холленд-парк, где детишки, юные девицы и их кавалеры забавлялись всевозможными шумными играми – впрочем, довольно милыми, если учесть, что их отличала знаменитая флегма, свойственная британским подданным.
Я уж было приуныл: первая репетиция, невзирая на всегдашнюю любезную улыбку кавалерственной дамы Марго[76] и ее олимпийское спокойствие, стала полным фиаско. Невозмутимое «чудовище» ожидало от меня чего-то нового, и я понимал, что не имею права посрамить французский балет. Так что же делать? Отругать его, растормошить, сбить с толку, предложив хореографию, с которой он не справится? Я не нашел в себе сил сражаться с ним. Возвращаясь к себе и стоя в метро в ожидании поезда, я почувствовал, что меня шатает, и чуть не потерял равновесие – и физическое и моральное. Я вернулся во Францию первым же самолетом.
Лекарство под названием «Жанмер» всегда приводит меня в чувство: рядом с Зизи я обретаю новые силы, жизненный тонус восстанавливается, мои аккумуляторы подзаряжаются ее неистощимой энергией, и… вот я уже снова в Лондоне, где меня с нетерпением поджидают Марго Фонтейн и ее юный подопечный.
Марго сразу же предупредила меня: «Dear Ролан, если вы позволите этому красавцу-мужику командовать собой, то ненадолго задержитесь в Лондоне». И мы вновь принялись за работу, начав с вариации Нуреева. Я показал ему па, которое он одобрил. Однако, прослушав музыку снова, я решил, что неплохо было бы повторить это па три раза подряд. На что последовал категорический ответ: «Niet! One time only!»[77] Я немедленно прекратил репетицию и ушел. Когда назавтра репетиция возобновилась, он сделал это па один раз, покосился на меня и, после секундного колебания, повторил его еще дважды. Мы обменялись улыбками и с этой минуты стали друзьями и сообщниками.
Моя дорогая матушка, приехавшая в роскошную, светлую лондонскую квартиру, снятую для меня на время лондонских репетиций, намеревалась заниматься организацией моих ужинов и регулировать по телефону расписание моих рабочих дней. Однако все пошло совершенно иначе. Рудольф решил самолично руководить моей жизнью: по утрам он заезжал за мной на маленьком, недавно купленном автомобильчике, который водил гордо и довольно неумело, и к вечеру, доставив меня обратно, молниеносно исчезал, спеша вернуться к своим любимым развлечениям.