Юлия Арвер – Демоны города масок (страница 23)

Заря ступала размеренно и осторожно. Мельтешащая рыночная толпа с ругательствами расступалась, пропуская лошадь, но как только горожане замечали мою форму, тут же стыдливо затыкали рты.

Я пришел в Нарам оборванным голодранцем в окровавленной одежде, неся с собой вещевой мешок и слезливую легенду о нелегкой судьбе. Уезжал же опальным навиром, лично выдворенным полковником Басаром. Не срасталось у меня с родиной, как ни крути.

Вскоре шумный Даир остался позади, а величественная гряда росла перед глазами тем скорее, чем ближе осеннее солнце клонилось к горизонту. В сумерках я набросил на себя походный плащ, перекусил лепешкой, скормил яблоко Заре и вновь оседлал ее.

Когда мгла сгустилась, мы достигли речной долины. До Вароссы осталось три дня пути. Как бы разум ни умолял обойти и никогда больше не вспоминать о городе роз, я не мог побороть сумасбродную надежду, что Амаль бежала туда, где была сильней всего. Что, если она прячется в Нечистом лесу? Мне следовало хотя бы издали посмотреть на ее поместье и понаблюдать. Вдруг след одного из солдат приведет меня к наместнице? Мне ничего не было нужно, только бы убедиться, что она жива.

Заночевали мы в долине, не разжигая огня, чтобы на открытой местности не привлекать внимание. В этих местах обитали общины кочевников. Лучше бы мне с ними не встречаться. Спал я беспокойно, то и дело просыпаясь и оглядываясь по сторонам. Заря же крепко заснула до рассвета.

Следующий день мы провели в спокойствии, миновали живописную деревеньку, раскинувшуюся прямо в горах, и по серпантину неторопливо взобрались на плато. По дороге попадались путники, следующие в Даир и из Даира. Невольно вспоминался путь из Адрама в Вароссу – несколько дней скачки, утомившие коня до изнеможения. Мне пришлось бросить его в предгорном поселении и перебираться через Нарамскую гряду в одиночестве. Нет, я никогда не был одинок, пока рядом ошивался Реф. Мой родной старый валенок.

Барахтаясь в воспоминаниях, я и не заметил, как окончательно стемнело. Заря тревожно мотнула головой за мгновение до того, как перед нами полыхнула вспышка света и что-то громко затрещало, напугав лошадь до неистовства. Она ринулась бежать с такой скоростью, что я едва не слетел с нее. Заря неслась и неслась, не разбирая дороги, я пробовал ее успокоить, но не сумел удержаться в седле – сила незримого удара пришлась прямо в бок и выбросила меня прочь. Я рухнул в кустарник, оцарапав руки, которыми закрыл голову, и ощутимо приложившись боком. За Зарей метнулись несколько смазанных во тьме фигур, а вокруг меня взвились собственные тени. Кто бы это ни был, он не сумеет подобраться близко. Ну же, твари, зажгите огонек. Малюсенький огонек. И я сожгу вас огненной бурей!

Но огонь не зажигали, да и не делали ничего. Плато словно вымерло, отчего я на минуту ощутил себя трусливым идиотом. Не успела эта мысль оформиться и придавить мою гордость грузом позора, как совсем рядом раздался заунывный голос, то ли женский, то ли мужской – не разобрать. Он выл, словно зверь, становясь то громче, то тише. Ему вторили еще несколько. Шаманы!

Послушные моей воле, верные тени ринулись к врагам, но рассеялись дымкой, едва коснувшись их фигур. Чудилось, завывания унеслись к самым небесам, впитались в землю и выросли из нее невидимыми силками, опутавшими мое тело. Я пытался перенаправить неведомую силу, как обычно проворачивал со стихиями или же другими дарами колдунов, но песнь не покорялась. Заунывные звуки взяли меня в надежный плен, и на любой мой рывок лишь сплетались крепче.

Песнопения не прекращались, однако в кромешной тьме отчетливо проступила приблизившаяся косматая тень. Щелчок пальцев почти утонул в шаманских завываниях, и прямо перед моим носом вспыхнул сгусток белого света, осветивший смутно знакомое лицо, испещренное расплывшимися наколками. Тяжелый взгляд, глубокий и топкий, блуждал по моему лицу, изучая и… вспоминая.

Кочевник, который привел нас к Амаль, но испарился, стоило только отвлечься! Ошибки быть не могло.

– Вот так встреча, кудрет, – недобро ухмыльнувшись, протянул кочевник. Песнопения стали тише, но не смолкли. Они по-прежнему удерживали меня связанным. – Что ты забыл в наших краях?

– Вы напали на навира, – прорычал я.

– Ой, не смеши, кудрет. Кому какое дело до того, как ты зовешься? Да хоть сам каан иль император! – Он засмеялся гавкающим смехом, словно пес подавился костью. – Не к добру это – бродить ночью в одиночку. Кобыла у тебя ладная, да и гостинцы нам не помешают.

Слова давались шаману тяжело, будто белоярский язык был не родным для него. И в подтверждение моих мыслей он обратился к кому-то позади меня. Я узнал отдельные слова старонарамского языка.

Стоило ему замолчать, завывания стихли, и я вдруг ощутил, как путы спадают с тела. Даже пошевелил руками, чтобы убедиться. Мгновение, и воздух вокруг меня сгустился, отчего на лице кочевника проступила насмешка.

– Ой, да перед кем ты пыжишься, щенок? Не трать силы, мы тебя не тронем. Ты выполнил свое обещание, не бросил меня в темницу, не кинулся в погоню. Я поверил тебе и не прогадал. Мы – народ простой и от ваших городских пороков далеки. Я отвечу тебе добром на добро.

– Тогда отпусти меня. И верни мою лошадь, – буркнул я, поднимаясь на ноги.

– Лучше бы тебе побыть с нами до утра, кудрет, – хмыкнул шаман. – До рассвета ты живым здесь можешь и не пройти. Наша община велика, а сегодня ночь священной охоты, дарованная духами земли.

В тот же миг на шамана обиженно рыкнула женщина. То, что это женщина, я понял лишь по голосу – тонкому и визгливому. Внешне же ее было не отличить от уже знакомого кочевника – подпоясанная веревкой широкая рубаха до колен, шаровары и грубые башмаки, наколки на лице, спутанные волосы, смутно напоминающие гнезда крупных птиц. В мягком белом свете я видел только их двоих. Остальные тени прятались во мгле, что-то лопоча на старонарамском.

Кочевник осадил их одним коротким приказом, и вокруг воцарилась тишина, нарушаемая шелестом листьев на деревьях и приближающимся цокотом копыт. Привычным к темноте взглядом я различил Зарю, которую оседлала неясная фигура. Лошадь послушно переставляла ноги, словно никуда и не убегала.

– Топай давай, нечего башкой вертеть по сторонам. Поздно уже, жрать охота, – поторопил меня кочевник.

– То есть вместо ужина вы решили поохотиться на путников? – пробормотал я, сжимая рукоятку особого кинжала, который у меня, хвала Владыке, не отобрали. Вот меч, к примеру, отняли.

– Сказал же тебе, сегодня – ночь священной охоты. Охотникам некогда жрать. Но раз уж нам попался ты, значит, сегодня духи велят не убивать, а спасать. Кто мы такие, чтобы спорить с создателями всего сущего?

Я с интересом слушал кочевника, двигаясь вслед за ним. Пятеро его… товарищей шагали позади. Наездник, оседлавший Зарю, так и не спешился.

– Руку-то с кинжала убери, кудрет, – со смешком велел кочевник. – Раз уж охота не задалась, то нечего нас бояться. Да и мы плевать хотели на твою жгучую сталь.

Я с неохотой разжал пальцы. Ни к чему гневить дикарей, которым под силу раздавить меня в кашу своими песнопениями.

Мы тащились по едва видимым тропкам, освещаемым одним огоньком, да и тот наверняка горел только для меня, как для нежданного гостя. Кочевники двигались так уверенно, словно могли преодолеть этот путь с завязанными глазами. Откуда-то издалека доносился глухой бой барабанов. Мы петляли между деревьями, за которыми обнаруживались все новые и новые тропки, поднимались и спускались вниз. Наконец вдалеке показались три высоких костра. Вековые деревья, склонившиеся к поляне, будто в поклоне, мешали рассмотреть людей, что сгрудились вокруг огня.

Стоило нам выйти на поляну, как все, кто там находился, замерли и с любопытством уставились на меня. Не замолк лишь бой трех обтянутых кожей барабанов. Не буду лгать, я даже стушевался под двумя десятками взглядов. Три чумазые девчушки лет шести-семи подскочили к нам, и одна из них – самая смелая – подергала кочевника за штанину. Они что-то залепетали по-старонарамски, отчего мне стало еще неуютнее. Я был для них диковинным зверем, выходцем из чуждого и враждебного мира, который попал в поселение не пленником, а гостем.

Пока кочевник что-то отвечал детям, я осторожно осмотрелся. Между деревьями терялись небольшие приземистые домики, обмазанные глиной. Три костра наверняка были ритуальными, на четвертом же – уже почти потухшем – томился большой казан. Видимо, ужин в священную ночь.

Обитатели общины казались отражениями друг друга: одинаково лохматые, покрытые уродливыми наколками, одетые в тряпье. Рисунки чернели и на лбах подбежавших к нам девочек.

Стоило мне присмотреться к сгорбленной женщине, неторопливо помешивающей варево в казане, как с губ сорвалось изумленное:

– У вас там… бичура!

Кочевник проследил направление моего взгляда и ухмыльнулся. Я таращил глаза, не в силах объяснить, как люди умудрились поладить с нечистью. Это ведь точно была бичура! Зеленоватое сгорбленное тело покрывала длинная износившаяся рубаха, седые космы топорщились, словно в них жили птицы, лица я не различил, но длинный крючковатый нос выглядывал даже из-под косм.

– Не таращись, а то обидится еще – замахаешься потом прощения просить. Она у нас… ранимая.