Юлия Арниева – Сделка равных (страница 70)

— Воздержится, — повторила я.

— Что при четырёх голосах из пяти означает принятие, — подтвердил Финч.

В этот момент в дверях появилась миссис Грант.

— Миледи, обед подан.

Мы перешли в столовую. Миссис Грант накрыла на троих: белоснежная скатерть, серебро, которое она полировала каждую пятницу с религиозной последовательностью, и фарфор с синей каёмкой, который я ещё при переезде обнаружила в буфете и который, судя по всему, помнил времена предыдущих жильцов.

Первым подали суп — густой, янтарный бульон с кореньями и мелконарезанной петрушкой, от которого по столовой расплылся запах, способный примирить человека с любыми неприятностями. Следом Бриггс прислал жареную баранью ногу с мятным соусом, и соус этот был так хорош, что Финч, обычно равнодушный к еде, как человек, привыкший питаться в трактирах, замолчал на полминуты. К мясу варёный картофель с маслом и укропом, тушёный горох с беконом и тонко нарезанные ломтики холодной телятины, оставшейся от вчерашнего. На отдельном блюде пирог с почками в рассыпчатом тесте, который миссис Грант почему-то считала незаменимым при любом обеде, вне зависимости от времени года и состава гостей.

За обедом говорили о пустяках, и это было приятно — именно тем, что не требовало усилий. Финч рассказал, что на Найтрайдер-стрит наконец вставили новые фонари, и теперь по вечерам там почти светло, что по меркам Лондона было событием, достойным занесения в хроники. Мэри, осмелев, поинтересовалась у него, правда ли, что в Ковент-Гарден на будущей неделе выступает итальянский тенор, о котором все говорят, и Финч, к некоторому своему изумлению, обнаружил, что знает об этом, поскольку его племянница не давала ему покоя уже третий день, требуя билетов.

На десерт подали яблочный пирог с заварным кремом и небольшой сыр с крекерами. Финч принял крекер, от пирога отказался и выпил бокал портвейна с осторожным удовольствием человека, позволяющего себе подобное редко и потому ценящего каждый глоток.

Когда обед подошёл к концу, мы перебрались в гостиную. Мэри устроилась на диване с книгой, я опустилась в кресло у камина, Финч занял место у окна, щурясь от послеполуденного солнца и задумчиво высматривая что-то в саду.

Спустя несколько минут приятной тишины, Финч отставил бокал на чайный столик и поднялся.

— Прошу прощения, леди Сандерс, мне нужно на минуту отлучиться.

— Томас, — окликнула я одного из людей Дика, дежурившего у лестницы, — проводи мистера Финча.

Томас кивнул и повёл Финча к гардеробной в конце коридора. Дверь за ними тихо щёлкнула. Мэри уткнулась в книгу, а я смотрела на солнечный прямоугольник, лежавший на паркете и медленно смещавшийся к стене, и невольно поморщилась, вспомнив, что единственное, чем располагала гардеробная, была высокая фаянсовая ваза, которую Джейн потом унесёт к выгребной яме, но запах всё равно продержится до вечера, несмотря на лавандовую воду и открытое окно. Несколько месяцев в этом веке, а к некоторым вещам так и не привыкла и, признаться, не собиралась.

Когда-нибудь у меня будет собственный дом. Не арендованный через Интендантство, не снятый второпях, а настоящий, мой. С горячей водой, которую не надо таскать вёдрами и с удобствами, о которых здесь никто пока и не подозревает. Впрочем, это будет потом, а пока всё и так идёт довольно неплохо.

Жизнь налаживалась. Это была странная, непривычная мысль, и я не вполне ей доверяла, потому что за последние месяцы привыкла к тому, что за каждым просветом следует удар. Но сейчас, в этот тихий послеобеденный час, я позволила себе думать о хорошем.

Солодовня куплена и готовится к запуску. Договор с Кларенсом и контракт на увеличение объемов с Адмиралтейством подписаны. Заявка на патент подана. Пивоварня работает. Хейс считает, что я обдумываю его предложение, осталось избавиться от Колина, и тогда…

Мысль оборвалась сама собой, когда в гостиную вошла миссис Грант, и я сразу увидела, что что-то не так. Её лицо, обычно невозмутимое, как фасад Вестминстерского аббатства, было бледным, а руки, которые она всегда держала сложенными на фартуке, висели вдоль тела, словно она забыла, куда их девать.

— Миледи, — произнесла она, и голос её, всегда ровный, чуть дрогнул. — К вам прибыли.

— Кто?

— Констебли, миледи. И двое мужчин из Боу-стрит. — Она сглотнула. — Они в прихожей.

Что-то холодное прошло по моей спине, от затылка до поясницы, быстро и неприятно.

— Пригласите их в гостиную, миссис Грант.

Их было четверо. Двое констеблей в мундирах, с дубинками на поясе, и двое в штатском, в тёмных сюртуках и круглых шляпах, которые они не сняли, войдя в дом. Ищейки Боу-стрит, бегуны, как их называли в народе. Один из них, старший, коренастый, с тяжёлым красным лицом и маленькими острыми глазами, шагнул вперёд, держа в руке сложенный вдвое лист.

— Леди Сандерс?

— Я леди Сандерс.

Он развернул лист.

— Миледи, согласно ордеру магистрата, вы задержаны по подозрению в причастности к гибели виконта Сандерса. Вы должны проследовать с нами.

Слова дошли до меня не сразу. Сначала я услышала звук, потом смысл, и между ними была секунда полной, ватной тишины, в которой не было ничего, кроме тиканья часов в коридоре.

— Колин мёртв? — услышала я собственный голос, странно спокойный, словно принадлежащий кому-то другому.

— Виконт Сандерс обнаружен сегодня утром в своём доме на Керзон-стрит. — Маленькие острые глаза не отрывались от моего лица, считывая каждое движение. — Обстоятельства смерти указывают на насильственный характер. Более мне не дозволено сообщать.

Мэри за моей спиной сдавленно вскрикнула. Миссис Грант, стоявшая в дверях, схватилась за косяк и побелела так, что веснушки на её лице проступили отчётливее обычного.

А я стояла посреди гостиной и думала о том, что надо что-то сказать или сделать, но не могла сообразить что именно, потому что пол под ногами был твёрдым, а всё остальное нет.

— Миледи, — старший сделал шаг вперёд, — нам приказано сопроводить вас к магистрату.

В этот момент в гостиную вошёл Финч и резко остановился, уставившись на констеблей.

— Что здесь происходит? Я поверенный леди Сандерс!

— Ордер магистрата, сэр, — старший протянул ему лист. — Всё законно.

Финч выхватил бумагу, пробежал глазами, и его лицо побелело. Он повернулся ко мне, и в глазах его была такая отчаянная решимость, что мне на мгновение стало легче — не потому что положение изменилось, а потому что рядом был человек, который знал, что делать.

— Леди Сандерс, не говорите ничего. Слышите меня?

Он сунул руку в карман, извлёк кошелёк и, отведя старшего констебля в сторону, что-то негромко сказал, вложив в его ладонь несколько монет. Констебль посмотрел на монеты, потом на Финча, потом кивнул.

— Я сделаю всё. Слышите? Всё, — проговорил Финч, снова повернувшись ко мне, и я кивнула, не потому что понимала, что именно он сделает, а потому что другого выбора не было.

— Миледи, — поторопил констебль.

— Я готова…

Мы вышли из дома на Кинг-стрит в тёплый июньский день, и солнце светило так ярко и так безмятежно, словно ничего не произошло, словно мир не перевернулся, словно я не шла между двумя констеблями к закрытой карете с зарешеченными окнами, стоявшей у обочины. Соседская служанка, выбивавшая ковёр на крыльце дома напротив, замерла с колотушкой в руке и уставилась на нас раскрыв рот. Мальчишка, торговавший газетами на углу, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Констебль открыл дверцу кареты. Я поднялась по ступеньке и села на жёсткую деревянную скамью. Дверца захлопнулась, щёлкнул замок. Карета тронулась, и Кинг-стрит поплыла за окном. Решётка на окне делила небо на ровные квадраты. Я смотрела на эти квадраты и почему-то думала о свёкле, пустившей ростки два дня назад, и о том, что её надо будет полить, пока меня не будет…

Конец второй книги.