Юлия Арниева – Сделка равных (страница 67)

Я поблагодарила его кивком, и мы простились с группой у камина, двинувшись дальше.

— Фаррелл, — произнесла графиня тихо, когда мы отошли достаточно далеко, — служит в Министерстве иностранных дел. Запомните его лицо.

— Уже запомнила.

— Хорошо. — Она чуть замедлила шаг. — А теперь поворачивайте голову медленно и посмотрите на группу у окна справа. Та молодая женщина в тёмно-зелёном, рядом с высоким господином в орденской ленте.

Я повернула голову медленно, как было велено. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье стояла вполоборота, разговаривая с пожилым джентльменом в белом парике, и даже так, вполоборота, чувствовалась в ней особенная порода, которая бывает у людей, выросших при больших дворах: спина прямая не потому что так учили, а потому что иначе просто не умеют.

— Екатерина Семёновна Воронцова, — произнесла графиня. — Дочь посла. Умна, прекрасно воспитана и, что важнее, умеет молчать в нужный момент. Не часто встретишь.

— Вы хотите меня с ней познакомить?

— Я хочу, чтобы вы познакомились сами, — поправила графиня с той тонкой разницей в интонации, которая меняла смысл фразы целиком. — Просто окажитесь рядом.

Случай представился сам собой через несколько минут, когда пожилой господин в орденской ленте отвлёкся на кого-то за плечом Екатерины Воронцовой и она осталась на мгновение одна, разглядывая зал с сосредоточенным любопытством.

— Леди Сандерс, — представилась я, подойдя достаточно близко, чтобы говорить вполголоса.

Она обернулась. Лицо у неё было умное с чуть резковатыми чертами, которые в молодости кажутся строгими, а с годами становятся красивыми. Глаза, тёмные, с быстрым взглядом, скользнули по мне так же, как я сама привыкла смотреть на людей: не задерживаясь и не отводя.

— Воронцова, — ответила она по-английски с едва слышным акцентом, в котором угадывался петербургский французский, переложенный на русскую мелодику. — Я о вас слышала, леди Сандерс.

— Лестно, если то, что вы слышали, было хотя бы наполовину правдой.

Она чуть улыбнулась.

— Отец упоминал ваш контракт с Адмиралтейством. Он относится к этому с уважением. Семён Романович вообще относится с уважением к людям, которые делают дело, а не только говорят о нём. — Она помолчала секунду. — Вы давно в Лондоне?

— Несколько месяцев.

— И уже кормите флот, судитесь с мужем и появляетесь на приёмах у леди Каупер, — произнесла она без насмешки, просто констатируя. — Несколько насыщенных месяцев.

— Лондон к этому располагает, — ответила я. — Здесь скучать не дают.

— В Петербурге тоже, — она снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была шире. — Просто там не дают скучать иначе…

— Вы давно здесь?

— Почти всю жизнь, — она чуть повела плечом. — Отец любит Англию. Говорит, что нигде больше не видел, чтобы люди так серьёзно относились к парламенту и так несерьёзно к остальному.

— Это точное наблюдение, — согласилась я.

— Он вообще наблюдательный человек. Он говорит, что Англия сейчас выигрывает войну не на суше и не на море, а в том, что успела сделать с промышленностью за последние двадцать лет. Пока Бонапарт завоёвывал Европу, здесь строили машины и прокладывали каналы.

— Редкая проницательность.

— Да, — сказала она просто.

Она поглядела в окно, где в тёмном стекле двоились отражения свечей, и чуть помедлив, будто взвешивая что-то, проговорила:

— Я слышала, что ваш цех сушит мясо по методу, которого здесь прежде не применяли. Отец интересовался.

— Если ваш отец пожелает, я готова прислать образцы.

— Я передам… леди Сандерс, а вы бывали в России?

— Нет, — ответила я, и это была почти правда.

— Жаль, мне кажется, вам там понравилось бы.

Я поблагодарила её, мы раскланялись, и я отошла, думая о том, что Воронцова была из тех редких людей, которые говорят комплименты так, что они не кажутся комплиментами.

Графиня Уэстморленд поджидала меня у колонны.

— Ну? — только и произнесла она.

— Умная женщина.

— Умнее многих здесь присутствующих, — сухо согласилась графиня. — И это при том, что большинство об этом не догадывается, что, безусловно, является её главным преимуществом. Идёмте, вам ещё надо поговорить с леди Каупер.

Леди Каупер нашлась там, где и должна была находиться хозяйка вечера, то есть везде разом и нигде надолго: то у столов с напитками, то у окна, то в центре какой-нибудь оживлённой группы, где она появлялась, произносила несколько точных слов и исчезала, оставляя после себя впечатление, что именно её слова и были самыми важными. Когда она наконец остановилась рядом с нами, я заметила тень усталости на ее лице — верный признак того, что улыбаться уже приходилось усилием воли.

— Леди Сандерс, — произнесла она, — как вам наш вечер?

— Содержательнее, чем я ожидала, — ответила я. — В самом лучшем смысле.

— Я рада. — Она понизила голос. — Кстати, вы слышали о новой постановке в Друри-Лейн? Кембл поставил «Гамлета», и первый спектакль был три дня назад. Говорят, в партере давка была такая, что двух дам унесли в обмороке ещё до второго акта, и это прежде, чем призрак появился.

— Я не успела, — призналась я.

— Непременно сходите. Кембл играет принца сам, и это не тот Гамлет, которого привыкли видеть: медлительный, рассуждающий. Этот Гамлет злится. — Она чуть наклонила голову. — Что мне кажется значительно честнее.

— Злится и медлит всё равно, — заметила я.

— Ну, это уже вопрос характера, — ответила леди Каупер с лёгкой иронией, которая у неё была природной. — Кстати, в Ковент-Гарден на следующей неделе даёт концерт итальянец, Джованни Батиста Крамер, пианист, если вы любите фортепиано. Я была на его выступлении в марте, и это было… — она помолчала, подбирая слово, — это было так, словно инструмент говорит, а не играет.

— Я схожу, — сказала я, и обещание это было искренним, потому что фортепиано было единственным, по чему я скучала из той жизни, которая осталась где-то за пределами этого века.

Мы поговорили ещё о театре, о выставке в Королевской академии, открывшейся в мае и ещё не закрытой, о новом романе миссис Радклиф, который все обсуждали, не прочитав, и о моде на кашмировые шали, которые привозили из Индии и которые стоили столько, что леди Каупер, по её собственным словам, купила одну и теперь думает, не продать ли дачу в Сёррее.

Потом оркестр в дальнем конце залы перестал настраивать инструменты и заиграл. Котильон начался негромко, но пары потянулись к центру комнаты, и зал ожил, засверкал, зашуршал шёлком. Леди Каупер, сославшись на необходимость переговорить с кем-то у дальнего стола, упорхнула, следом растворилась в толпе графиня Уэстморленд, и я осталась одна.

Направившись к столу с напитками, я на мгновение замедлила шаг — у дальней стены стоял Хейс в окружении четырёх мужчин, говорил он негромко, жестикулируя, и все его внимательно слушали, не перебивая. Я не стала задерживаться, взяв со стола бокал лимонада, отошла к колонне и стала наблюдать: за парами, кружившимися в котильоне; за теми, кому до танцев не было никакого дела, не торопясь ни к кому подходить.

— Леди Сандерс.

Голос я узнала прежде, чем обернулась. Лорд Гренвиль стоял чуть в стороне, держа бокал с красным вином, и в свечном свете лицо его казалось немного темнее обычного, а серо-голубые глаза светлее.

— Лорд Гренвиль, — ответила я. — Вы тоже здесь.

— Леди Каупер приглашает меня с настойчивостью, которой трудно противостоять, — произнёс он, подходя ближе. — Вы выглядите задумчивой.

— Полезные переговоры требуют осмысления.

— После вашего задумчивого вида обычно что-то происходит, — заметил он. — Помнится, в прошлый раз, когда я видел вас в подобном состоянии, наследующий день лорд Бентли подал иск.

— Совпадение.

— Возможно, — согласился он, нисколько не споря.

Несколько секунд мы молчали, глядя на зал. Котильон шёл к середине, оркестр держал темп, и пары кружились под хрустальными люстрами.

— Слышали о новом Гамлете у Кембла? — спросил он.

— Леди Каупер только что рассказывала. Говорит, в партере давка.

— В партере всегда давка, когда Кембл играет сам. — Гренвиль пригубил вино. — Я был на первом представлении. Публика ожидала привычного принца с монологом, а получила человека, которому трудно дышать от злости и который всё равно медлит, потому что умён. Это неудобный Гамлет.

— Неудобный лучше удобного.

— Обычно да, — согласился он. — Хотя удобный безопаснее. — Он посмотрел на меня. — Вы танцуете, леди Сандерс?

— Когда есть повод.

— Сегодняшний вечер разве не повод? — произнёс он и предложил руку с непринуждённой уверенностью, при которой отказывать не то чтобы нельзя, а попросту не хочется.

Котильон был в самом разгаре, и мы влились в него без лишних слов. Гренвиль танцевал так, как делал всё остальное: спокойно, без показной лихости, но с точностью, при которой партнёрша чувствует не усилие, а лёгкость, и я поймала себя на том, что после первых тактов перестала думать о шагах.